ЛЕВ КАССИЛЬ

ЧАСЫ НА БАШНЕ

Рисунки А. БРЕЯ

ЦК ВЛКСМ

ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

МОСКВА 1940 ЛЕНИНГРАД

СОДЕРЖАНИЕ

Слова командира

Гость

Олеся Пружак

Спор о силе

Портрет

Ночные заботы

ДЛЯ МЛАДШЕГО ВОЗРАСТА

Ответств. редактор К. Пискунов. Художеств, редактор П. Суворов. Технич. редактор Н. Тышкевич.

Корректоры Е.Балабан, О. Ковалевская. Сдано в производство20/XI1939 г. Подписано к печати 27/ХИ 1939 г.

Детиздат № 2530. Индекс Д-6. Формат 72х9З 1/16. 2 1/2 печ. л. + I вклейка. (2,62 уч.-авт. л.). 1,312 бум. л.

60 800 зн. в бум. л. Тираж 50 000 экз. Уполномоченный Главлита А-20765. Заказ № 2112.

Фабрика детской книги Изд-ва детской литературы ЦК ВЛКСМ. Москва, Сущевский вал, 49.

 

У меня есть записная книжка. Куда бы я ни поехал, куда бы ни отправился, она у меня в кармане. Она со мной, когда я работаю, гу­ляю или толкую с пионерами у лагерного костра, искры которого летят к ночному небу и остаются там звездами...

С этой книжечкой я летал на самолетах, плавал на корабле в далекие страны. Три раза я терял ее и трижды находил снова. Днем я не расстаюсь с ней, а на ночь кладу под подушку, чтоб записывать хорошие сны, видеть которые я очень люблю.

Когда подходит полночь и ночь уже готова повернуть на завтра, раздается голос Москвы:

— Слушайте Красную площадь и бой часов с кремлевской башни!

И во всех краях большой нашей страны, во всем круглом мире люди, затихнув, слушают, как играют часы на башне Кремля:

Би-им, бюм-бум-бом, бэ-бам!..

Мы сверяем свои часы и тихо говорим про Москву, про звезды на башнях и про того че­ловека в Кремле, с сердцем которого бьются в лад сердца всех добрых и смелых людей.

Вот рассказы, которые я записал в свою книжку, слушая, как бьют часы на башне.

 

СЛОВА КОМАНДИРА

Сталина не было видно, когда Борька Строков скомандовал своим: „Приготовиться!" и взгля­нул опять на мавзолей. Только легкое облачко вилось за плечом Ворошилова, там, где прежде стоял Сталин. Сквозной голубоватый дымок рас­творялся в жарком июльском воздухе. И Борька догадался: это курится трубка Сталина. Должно быть, он утомился и присел там, сзади, отдох­нуть.

Целый месяц воображал Борька, как поведет он по Красной площади свой батальон. Грохнут барабаны, запоют трубы, качнутся знамена, „марш!" — и сам Сталин увидит его, Борьку Строкова... А сейчас, как нарочно, товарищ Сталин не смотрит.

А команда уже дана и знамена распущены — красные, голубые, зеленые. И солнце просвечи­вает сквозь шелк, то красное, то голубое, то зеленое солнце. Мальчики и девочки стоят, как стоят бойцы на параде, плечо к плечу. И ряды их отбрасывают тень, такую же плотную и зуб­чатую, как тень Кремлевской стены.

Би-им, бюм-бум-бом, бэ-бам!.. — проиграли часы на башне. Главный капельмейстер поднял свою указку, и на весь белый свет грянул тор­жественный пионерский марш.

Третьим пошел батальон Бори Строкова. В эту минуту Борька заметил, как Ворошилов, обернувшись назад, потянул кого-то за руку. И у гранитного барьера тотчас появился Сталин. Он вытер платком усы. Потом он поправил обеими руками фуражку: левой рукой тронул сзади околыш, а правой — козырек. Ворошилов показывал на площадь, на ребят. Сталин за­кивал головой и засмеялся.

„Вот он сейчас смотрит на нас, — думает Борька, приближаясь к мавзолею, — наверно, и меня видит. Такой маленький, думает, а уже так хорошо командует! Как, интересно, его фа­милия?"

Борька задрал голову, выпятил грудь что есть духу, жестоко размахивает руками, и глаза у него готовы выпрыгнуть — вот как он их растаращил! Ему кажется, что чем шире он сам раскроет глаза, тем лучше и его увидят.

Уже про всё на свете забыл Борька. Забыл, что за ним идет его батальон, что он коман­дир, что ему...

Он опомнился только тогда, когда чуть не наступил на пятки мальчику, который шагал в последнем ряду второго батальона. Еще се­кунда — и Борька врезался бы в чужой батальон. Он с ужасом оглянулся и увидел, что его ба­тальон остался далеко позади, ребята не могут поспеть за увлекшимся командиром, а командир совсем оторвался от своих, да и шагает уже не в ногу со всеми.

У Борьки вмиг нажгло уши и щеки, будто он смаху в крапиву влетел. Он разом сменил ногу, сделал шаг на месте, и батальон подтя­нулся к своему командиру. Но теперь уж лучше было не оглядываться назад, на мавзолей, где Сталин и Ворошилов, должно быть, всё заме­тили...

Большая пятиконечная тень от звезды, что на башне Кремля, прохладно касается горящих щек Борьки.

Конец парада...

Сердились после пионеры на Борю Строкова.

— Чуть ты весь парад нам не испортил! — на­падали они на своего командира. — Счастье еще твое, что недалеко ускакал — спохватился!

Ничего не мог сказать Борька и пошел домой.

Вечером к нему приехал дядя Гора, коман­дир, который готовил ребят к параду.

— Ну, герой, как?.. Да ты что это? Пере­живаешь всё?

— Я думал всё про него, — забормотал Борька, — и всё смотрел, смотрел и сбился нечаянно. Не знаю даже как!.. Когда наши на Хасане воевали, так они все тоже про Сталина думали. И вон как победили! А у меня по­чему-то...

Борька отвернулся и больно ударил себя кулаком по колену.

И тут командир, настоящий боевой командир Красной армии, дядя Гора, объяснил Борьке, почему у него так получилось.

— Да, — промолвил дядя Гора, — наши бой­цы шли в бой, думая о Сталине. Думать о Сталине — это значит помнить, что всему народу и Сталину важно, чтоб ты сделал свое дело хорошо. А ты вот как раз о деле-то своем, о командирском долге, и забыл. Вот оно и получилось.

Борька молчал. Дядя Гора положил руку ему на макушку и качнул сперва в одну сто­рону, потом в другую:

— Ну чего ты тут расстраиваешься? Ну, немножко сбился, потом сразу в ногу попал. Кроме нас, никто и не заметил. Славно прошли.

 

ГОСТЬ

С утра они ждали гостя, Володя и Наташа.

Вынесли столик в сад, потащили туда со­ломенное кресло. Поочередно бегали то и дело на кухню и ко мне, выпрашивая то тарелку, то яблоко, то терку, то чистую бумагу. Потом оба очень долго и тщательно умывались, хотя до обеда было еще далеко. А Володька нацепил значок „Да здравствует 1 Мая!", хотя был уже июль.

Наташа заботливо осматривала столик. Всё Володино и Наташино богатство, все их завет­ные сокровища были выложены на стол. Взятая у меня бумага была постелена как скатерть. Лежала батарейка от карманного фонарика. Рядом с ней стояла моя старая чернильница. Из нее торчали анютины глазки. Посередине стола на чистом блюдечке лежало тугощекое яблоко. В открытой жестянке из-под зубного порошка сложены были шарики, скатанные из глины. Наташа суетилась около стола, а Володя беспрерывно подбегал к воротам и выглядывал на дорогу.

— Не идет? — спрашивала Наташа.

— Нет еще, — отвечал Володя. — Он обещал: как управится на Красной площади, так при­дет... Там еще часы не играли.

— Кого это вы ждете к себе? — поинте­ресовался я.

Володя и Наташа строго взглянули на меня.

— Уж знаем кого.

И оба смутились.

Мне надоело ждать гостя. Я ушел наверх работать и вдруг услышал под окном такой разговор.

— Вот, пожалуйста, садитесь в это мягкое кресло, — говори л а Наташа. — Вы, наверное, уста­ ли на Красной площади... Наши дети вас прямо с утра заждались. Кушайте, кушайте пирожки... Не подгорели? Угощайтесь на здоровье... Володя, что ты сидишь, как глупый? Предложи печенье... Вот, пожалуйста, яблоко. Это — самое лучшее и ни капли не червивое. Прошу вас, кушайте и утирайтесь глаженой салфеткой.

— А после обеда можете, пожалуйста, про­катиться на моем грузовике, — услышал я голос Володи и изумился.

Никогда никому в жизни не давал Володя своего грузовичка. Должно быть, гость пришел очень уж дорогой.

Я осторожно выглянул в окно.

Солнце стояло прямо над садом. Листья осин искрились. Тяжелые яблони не могли пе­ревести дух от жары. Всё было неподвижно. Казалось, что и листьям лень пошевелиться. Только терпеливые кузнечики стрекотали на весь сад: цы-цы-цы-цы-цы-цы...

Володя и Наташа чинно сидели на солнце­пеке за столиком, но больше там никого не было.

— Живите у нас всегда, — говори л Володя. — У нас тут очень свежо и хорошее питание. Наши дети вам жуков наловят самых прелучших, сколько хотите. Даже бронзовиков!.. Это я будто так ему говорю...

— А он говорит, что ему столько жуков наловили, что уже девать некуда, — сказала Наташа.

Я не стал мешать ребятам и только за обедом спросил, кто это у них был в гостях.

— Не говори! — сказала Наташа и замотала головой.

— Ты дразниться еще начнешь, — сказал Володя, — скажешь: чего выдумали!

Я обещал не дразниться.

— Всё равно не говори, — сказала Наташа.

— На букву С и Т, — начал Володя и по­глядел на Наташу.

— И потом еще А, — шопотом подсказала Наташа.

— Он нам всё рассказал, — подхватил Володя: — как он на Красной площади был и как там красноармейцев было — целая тысяча! И он обещался, что на тот раз нас тоже возьмет на парад!

— На С и Т и А, — сказала Наташа. — Сам догадайся.

И я догадался. Я понял, в какого гостя иг­рали ребята, и кому позволил Володя взять гру­зовичок, и кому он обещал самых лучших жуков бронзовиков.

 

ОЛЕСЯ ПРУЖАК

Уже накануне в селе стали говорить, что панам пришел конец: сам Сталин ведет Красную армию на помощь народу, и происходит великое чудо — где только ступит на землю нога красного бойца, там земля пана навсегда становится землей всех.

Шел дождь ночью, и где-то принимался бу­хать частый короткий гром.

Утром Олеся побежала за речку. Она под­нялась на горку, прошла лесом и очутилась в ветреном поле.

На косогоре стояли танки. На переднем ше­велился красный флажок.

Высунулся по пояс человек в толстом шлеме с красной звездой, весь одетый в черную блестящую кожу. Это был командир. Он увидел Олесю.

— А ну, ходи до нас, не бойсь! — крикнул он.

— Я и не боюсь совсем, — сказала Олеся и подошла к командиру, — Здравствуйте!

— Доброго здоровья! — проговорил командир. — Ты, девица-красавица, будешь из Груденева?

— Из Груденевки.

— Ну, тебя нам и надо! — воскликнул командир.

Олеся посмотрела на него с недоверием. Из других танков тоже высунулись люди в тол­стых шлемах.

— Дядя, вы — Красная армия? — спросила Олеся.

— Мы — Красная армия.

— А где Сталин?

— Сталин в Москве, — серьезно сказал командир. — Он тебе кланяться велел. Тебя не Стасей звать?

— Нет, Олесей.

— Вот я ж и говорю — не Стасей! Нам Стася ни к чему, нам именно Олеся и требуется.

— Так то, может, вам другую Олесю... У Балабовичей еще есть, Олеся тоже. А мы — Пружак.

— Вот-вот, именно Олеся Пружак! Она самая нам и требуется. Садись, влезай сюда! — крикнул командир и протянул Олесе руку.

— Ой , я вам наслежу: у меня ноги сырые!

Командир одной рукой поднял Олесю и посадил ее в открытую башню танка.

— Ходу! — скомандовал он.

Всё взревело кругом, задрожало, рванулось. Танки стремглав пошли к селу. Олеся сперва обмерла от эдакого грохота и разбега. Она вцепилась в скользкий кожаный рукав коман­дира. Одной рукой он крепко обнял Олесю, другой, наклонив против ветра, держал тугое знамя.

И нипочем была для танков вязкая грязь! Машины сами на ходу подстилали себе же­лезные половики: они без конца сбегали с обеих сторон танка вперед, на дорогу, машина мчалась по ним и забирала их с собой, швыряя глину.

Олеся скоро освоилась.

— Ох, мы вас ждали, ждали! — крикнула она в ухо командиру.

— И давно вы нас ждали? — тоже закричал командир.

— Мама говорит, двадцать лет, а я — цельный день вчера...

Навстречу бежали жители Груденева. Они махали и всплескивали руками. А дети скакали и танцевали босыми ногами в лужах и за­вистливо кричали что-то Олесе. А когда мото­ры замолчали, Олеся услышала, как ее отец говорил командиру:

— Встретили бы вас, дорогие люди, с хлебом-солью — только уж второй месяц сами соли не видим.

Вечером командир приказал наладить по­ходный радиоприемник. Боец-радист укрепил на высоком ясене большой рупор. Всполо­шились галки. Народ собрался под деревом.

Радист настроил аппарат. Испуганная галка сослепу залетела в рупор и выскочила оттуда, отчаянно махая на всех крыльями.

Рупор зазвенел, и все услышали голос из Москвы.

Долго слушали люди. О дружных народах, о широкой земле, о вольном, веселом труде пела Москва. И многие еще по привычке ози­рались, не веря, что можно так громко гово­рить об этом.

Пошел дождь. Сперва слабенький, редкий, потом припустил. Но никто с места не сдви­нулся.

Первый раз в жизни слушала Олеся радио. Она привстала на цыпочки и вытянула шею, словно хотела заглянуть в черное отверстие трубы, из которой выходили московские слова. Не все слова поняла Олеся. Но вот ясно разо­брала:

„...Привет товарищу Сталину..."

Потом голос смолк, и раздались певучие удары:

Би-им, бюм-бум-бом, бэ-бам!..

Командир объяснил, что это бьют часы на кремлевской башне.

Часы пробили двенадцать раз. Отгремела могучая и строгая музыка.

— Ну, вот и всё на сегодня, — сказал командир.

И народ стал медленно расходиться.

Скоро никого не осталось под деревом. Лу­на, хоронясь за тучами, тускло освещала опу­стевшую улицу. Чуть поблескивали, лопаясь, пузыри на лужах. Дождь усилился.

Вдруг командир увидел, что к дереву под­кралась Олеся. Она осторожно огляделась, нет ли кого поблизости. Командир стоял в тени от дома, и девочка не заметила его. Она ухва­тилась за мокрые ветви. Дождь стучал в стенки рупора. Девочка дотянулась до него, всунула голову в самый раструб. Командир услышал ее торопливый, прерывистый голос.

— И от меня ему поклон, — говорила, слегка задыхаясь, Олеся в трубу, — от меня там тоже поклон ему в Москве передайте... Скажите — от Пружак Олеси.

СПОР О СИЛЕ

Спорили о силе. Какая она бывает? И кто всех сильней?

— Сильней всех Илья Муромец был, — сказал Володя. — Помнишь?

— Помню, — сказала Наташа. — Илья был Муромец, богатырь. Он был здоровый. Как махнет, так все и валятся. Даже лошади — и то!

— Мамонт бы не повалился, — заявил Володя, — Мамонт самый сильный был. Он мог слона на крышу закинуть.

— А кондор что, слабее мамонта?

— Кондор — это, как орел, птица! Он только из всех птиц сильнее. А мамонт всё равно бы и у кондора мог все крылья из хвоста вытащить.

— Теперь уж мамонты не водятся, — проговорила Наташа. — Сейчас кит всех сильнее.

— А мамонт бы и кита мог затоптать, если 0 только не умер и в воду полез.

— „Если бы", „если бы"! — передразнила Наташа. — А кит всё равно сильнее всех!

— А вулкан зато сильней еще кита! — не сдавался Володя. — Если б кит вдруг полез на гору и вдруг очутился б в вулкане... Думаешь, вулкан засорится? И вовсе нет! Кит бы весь разварился сразу, даже пригорел... А я знаю, кто всех сильней!

— Кто? — Всех сильней Геркулес был! Он целый великан был. Его все киты боялись. Он знаешь какой был? Волосы причесывал граблями, а зубы чистил щеткой, которой подметают... А курил знаешь как? Провертит сбоку у вулкана дырку — и давай дымить! А если вулкан потух, возьмет дом, печку затопит, а сам трубу на крыше всунет в рот и курит себе. Вот какой был силач! Его никто не мог победить. Он бы всех поборол.

— Так он ведь в сказке только был... Мало ли что!

— А он бы и вправду всех победил.

— Так бы уж и не нашелся, кто его победит?

— Никто бы не нашелся.

— Никто из людей? Ни один человек? Что ж, по-твоему, значит, его и Сталин бы не победил? — спросила Наташа и хитро посмотрела на Володю. — Сталин бы уж победил!

Володя смутился было, но потом нашелся.

— А Геркулес бы с ним не боролся, его бы Геркулес послушался, — сказал Володька. — Он бы сам за нас скорей стал да как дал бы врагам всем!

— А что бы он сейчас в жизни делал, Геркулес твой? — придиралась Натка.

— На службу ходил.

— Он бы на службе не поместился.

— Уж нашлось бы ему место, не беспокойся! — сказал Володя. — Он бы знаешь куда на службу ходил?. В самый Кремль. Он бы там у часов стоял, которые, знаешь, на башне? И за­водил бы их прямо с земли... Пускай, чтоб всё время, целый день играли!

Больше спорить было не о чем. Пошли вме­сте чай пить.

ПОРТРЕТ

Есть много разных портретов Сталина. Бывают портреты маленькие, такие, что умеща­ются на булавочной головке. Бывают и такие, что выше семиэтажного дома.

Видел я немало портретов, нарисованных детьми. Портреты эти не были похожи один на другой.

Мальчик с Кавказа нарисовал товарища Сталина в распахнувшейся косматой бурке, в черкеске с газырями, на лихом коне. Конь мчится над кручей. Внизу облака. Наверху орел.

Девочка-китаянка нарисовала товарищу Сталину узкие глаза, немножко раскосые. Нег­ритенок изобразил Сталина курчавым, с тугими, мелко вьющимися волосами.

Каждый прибавлял портрету сходство с людьми своего народа. Каждый пририсовывал знакомые черты отца, товарища или старшего брата.

Но самый удивительный, самый неожидан­ный портрет показал мне раз один мальчик за границей, в чужой заморской стране.

Я остановился в большом городе и жил там в красивой гостинице. В гостинице служил мальчик — „бой". Он чистил жильцам ботинки и с самого утра до поздней ночи мотался на побегушках. Целый день он бегал с письмами и разными поручениями с первого этажа на седьмой, с седьмого — на второй, со второго — на улицу, с улицы — в переулок, а там — в ма­газин, куда его посылали... Он так уставал, что иногда нечаянно засыпал над нечищеным бо­тинком. Тогда мрачный рослый швейцар под­ходил к нему, брал грязную сапожную щетку и с размаху проводил ее жесткой щетиной по лицу мальчика. Бедняга вскакивал с лицом ушибленным и в ваксе.

Я однажды не вытерпел и заступился за мальчика. С этого дня мы с ним подружились. Он знал, что я приехал из Советской страны, и часто расспрашивал меня, как у нас живут, как учатся ребята и почем у нас вакса. Встре­чая меня, он украдкой салютовал — подымал кулак, как это делают революционеры.

Жил он, как все бои, в грязном и душном чуланчике под черной лестницей.

Как-то раз я пришел к нему в гости. Мы сидели с ним на скрипучей узкой кровати и разговаривали. Кто-то топал над нашими голо­вами, сбегая по лестнице. Пахло ваксой и све­тильным газом.

Вдруг я увидел над кроватью небольшой портрет под стеклом в самодельной рамке, ста­рательно выпиленной лобзиком. На портрете был изображен красивый мужчина со спокой­ными добрыми глазами. Густая черная борода скрывала нижнюю половину лица, а на самые брови была надвинута шляпа с широкими полями.

— Кто это? — спросил я.

Мальчик лукаво посмотрел на меня, потом перевел взгляд на стену, где висел портрет.

— Би-им, бюм-бум-бом, бэ-бам!.. — вдруг пропел он. - Слышали, где так часы играют на башне? Я один раз слышал по радио... На всю жизнь запомнил.

Он опять весело посмотрел на меня.

— Не узнаёте? Ловко! Значит, уж действительно никто не узнает, раз вы не догадались. Сказать вам, кто это? Только смотрите не раз­ болтайте, а то мне будет!.. Это... — Он заговорил шопотом. — Это Сталин.

Я расхохотался.

— Это Сталин? Да что ты, милый мой! Разве Сталин такой?

— Минуточку, — спокойно сказал мальчик: — он у меня загримированный. Сейчас я вам покажу.

Мальчик подбежал к двери, высунулся, огляделся, потом прикрыл дверь и быстро снял портрет со стены. Он вынул что-то из-под стекла — и знакомое спокойное и доброе лицо Сталина вдруг глянуло на нас. Мальчик держал в руке надставную бороду и шляпу. Они были вырезаны из плотной бумаги.

— Я видел в кино, — заговорил мальчик смущенно, словно оправдываясь. — Показывали один день советскую картину. Потом ее сразу запретили у нас. Там Ленин был загримированный. Он скрывался от белых. А этот портрет мне подарил один моряк. Но картинку надо было спрятать. Отнимут ведь... А я не хотел пря­ тать. Я хотел, чтоб он всегда был со мной, тут. Я тогда взял да и сделал вот это... Вы только, пожалуйста, не говорите никому. Меня бы живо выгнали, если б узнали, что это Сталин.

Мальчик прислушался, потом быстро засу­нул бумажную бороду и шляпу обратно под стекло. Вошел швейцар.

— Живо сбегай в цветочный магазин для восьмого номера, — сказал угрюмый, обшитый галунами детина, — Чем ты тут занимаешься? Не дозовешься тебя!

— Я показывал господину портрет моего дедушки, — отвечал мальчик.

— Удивительно, как у такого почтенного и аккуратного на вид человека может быть эдакий бездельник внук! — проворчал швейцар, мель­ком взглянув на портрет. — Уж , я думаю, он вел себя не так, как ты. Ты бы поучился у него.

— О, я стараюсь учиться у него, как толь­ко могу! — с жаром сказал мальчик, вешая портрет на место.

Со стены между низко опущенной шляпой и пышной бородой на нас смотрели спокойные и всё понимающие глаза Сталина.

НОЧНЫЕ ЗАБОТЫ

В Москве есть большой дом летчиков. Там, на восьмом этаже, живет мой старый това­рищ, военный летчик Григорий Васильевич. Из окна комнаты хорошо видна вся Москва. Можно разглядеть Кремль вдали. Горят на башнях красные звезды. А ночью, если ветер летит оттуда, тихо доносится бой часов на большой кремлевской башне:

Би-им, бюм - бум -бом, бэ-бам!..

Жена Григория Васильевича умерла. Осталась у него маленькая дочка Лена.

Раз летчик пришел домой после занятий очень поздно. Видит, в комнате горит свет, нянька спит, а Лена лежит с открытыми глазами. Она лежит с открытыми глазами, смотрит вверх и считает, сколько надо одной мухе шагов сделать, чтоб через весь потолок от угла до угла перелезть.

— Ты что не спишь? И свет почему? — спрашивает Григорий Васильевич.

— Я проснулась и боюсь в темноте.

— Это что за новости! Спать сейчас же!

— А разве поздно уже? — хитрит Лена.

— Еще бы не поздно! Видишь, на улицах уже фонари потушили. Уже и трамваи на покой ушли. И все кондуктора спят давно. Даже под землей темно стало, в метро ток выключили. Все спят. Все!..

— И Сталин уже спит? — спрашивает вдруг Лена.

Григорий Васильевич отвечает не сразу.

— Нет, — говорит он и смотрит в окно, — Сталин, должно быть, еще не спит. У него ведь работы сколько!

— Да, — соглашается Лена, — Сталин, наверное, позже всех ложится... Папа, а когда он спит, и Ворошилов, и все тоже, кто ж тогда управляет всем?

— Не все спят ночью, — говорит летчик. — Вот сейчас часовые стали на посты. На кораблях моряки вышли на ночную вахту. В булочных пекари замесили тесто, чтоб к утру был для всех свежий хлеб. Наборщики в типографии печатают газеты, чтоб утром все у звал и свежие новости. И товарищ Сталин видит: он не зря работал весь день. Часовые на страже. Моряки на местах. Тесто подходит. Печатные буквы выстраиваются в слова. А те, кому сейчас полагается спать, давно спят и видят хорошие сны. Значит, завтра у всех будут свежие головы, свежий хлеб, свежие хорошие новости. И когда товарищ Сталин увидит, что всё делается, как надо, он тоже ляжет спать. Поняла?

— Поняла.

— Вот. А у нас тут с тобой до сих пор свет не потушен. И, наверное, видно наше окно из Кремля. И там...

Он договорить не успел.

— Папа, давай потушим скорей свет! — зашушукала Лена и уже заранее закрыла глаза. — А то, может быть, правда, он там видит, что у нас всё свет, и он беспокоится, что не все спят, и сам не ложится.

И в комнате на восьмом этаже в доме летчиков погасили свет, чтобы из Кремля было видно, что всё делается, как надо, и Лена сейчас заснет.

Би-им, бюм-бум-бом, бэ-бам!..

Ба-ам-м-м!.. Ба-ам-м-м!.. Ба-ам-м-м-м!..