ШКОЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА

Вахтанг Ананян

На берегу Севана

Авторизованный перевод с армянского А. Гюль-Назарянца

Издательство «Детская литература»

Москва

1965

Высоко-высоко в горах лежит озеро. Плотным кольцом окружают его горы. Богатые колхозы раскинулись по берегам прекрасного озера. В одном из таких колхозов в небольшом армянском селе Личк живут герои приключенческой повести Вахтанга Ананяна «На берегу Севана».

Уходят в неба вершины-великаны. Одну из них называют Дали-даг, что значит «Бешеная гора>. Тайной окружена эта гора. Издревле люди боялись ее и поклонялись ей. О горе Дали-даг, о Черных скалах, об удивительном озере, в котором живет «водяной», рассказывает ребятам легенды дед Асатур. Но сам дед никогда не приближается к «заколдованным» местам. Разгадать эти тайны, а заодно и собрать яйца диких птиц, живущих на озере, чтобы организовать в колхозе птицеферму, решили юные натуралисты. Вместе с дедом Асатуром и с помощью других взрослых ребята совершают все те дела, о которых рассказывает эта увлекательная книга.

Рисунки А. Лурье

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ВСЮДУ ДОМА

Вахтанг Ананян - родился в одном из красивейших уголков Армении, в горном селе Шамахян, Дилижанского района, но всюду в Армении, в городах и селах, он у себя дома. И не только потому, что пешком и верхом обошел села и города, горы и ущелья нашей республики. Ананян любит свой народ, и в народе все, от мала до велика, отвечают ему тем же; в сердце каждого, кто знаком с ним лично или читал его книги, он имеет свой уголок.

Вахтанг Ананян — один из самых популярных армянских писателей. Он пишет около сорока лет. Его произведения переведены на десятки языков — русский, украинский, эстонский, арабский, английский, японский, бенгальский, китайский, немецкий, польский и другие. Общий тираж его книг составляет несколько миллионов экземпляров.

Ананян — вдохновенный певец природы. Он раскрывает перед читателями ее неисчерпаемые тайны.

В этом году Ананяну исполняется шестьдесят лет. Но и сейчас он молод.

Природа не стареет, не стареет и ее певец.

Вахтанг Ананян родился в 1905 году в семье крестьянина-бедняка. Детские и юношеские годы он провел в родном селе — среди густых лесов и пенящихся рек.

Семье жилось трудно. Отцу нечем было платить за учебу сына, и Вахтанг доучился только до пятого класса. С весны и до осени мальчик пас овец на горных лугах, работал в поле, тесал камень. И тем не менее каждую свободную минуту он отдавал чтению. Читал все, что попадалось под руку.

Он жил в окружении пастухов, еще хранивших многие обычаи патриархальной жизни, слушал песни ашугов и рассказы охотников. Это тоже было его школой.

Армянский крестьянин вел неослабную борьбу с суровой природой, с ее стихиями. Вахтанг Ананян видел эту борьбу и с юношеских лет сам участвовал в ней. Он узнал душу крестьянина, изучил жизнь охотников, всегда склонных чуточку прихвастнуть и присочинить, на всю жизнь пленился их действительными и выдуманными приключениями.

После установления в Армении советской власти крестьянский паренек Вахтанг вступил в комсомол, а позже был принят в партийную школу. Вскоре он стал селькором республиканской газеты «Мачкал», а впоследствии и ее редактором. Там же он начал печатать свои рассказы и очерки.

В 1931 году вышла в свет первая книга Вахтанга Ананяна — повесть «В огненном кольце». Она свидетельствовала о том, что в армянскую литературу вошел талантливый прозаик, с богатым и своеобразным внутренним миром. В. Ананян сразу же завоевал симпатии и любовь читателей.

Вслед за тем один за другим вышли в свет несколько сборников его рассказов.

В годы Великой Отечественной войны военкор Вахтанг Ананян, добровольцем ушедший на фронт, опубликовал на страницах газет и журналов множество рассказов и очерков, которые позже составили книгу «После войны».

После 1945 года он издал несколько сборников охотничьих рассказов.

Ананяну есть что сказать сердцу каждого. Он многое видел, многое знает. Верный традициям армянской классической литературы, он пишет на языке народа, о жизни народа и для народа.

В. Ананян хорошо знает обитателей горных сел Армении, умеет подметить типичные стороны их характеров. Ему удается увлечь своим рассказом читателя и надолго запечатлеть в его памяти образы своих героев.

Талантливо написаны многие рассказы и новеллы, вошедшие в книгу «Детство в горах», в которой писатель поведал о друзьях детства и испытанных вместе с ними радостях и горестях. Юный читатель никогда не забудет трогательного рассказа «Степа». То со слезами на глазах, то со смехом читается цикл «Старые люди нашего села», рассказы «Речная форель», «Медведица» и многие другие.

Повесть «На берегу Севана» — одно из значительных достижений не только армянской, но и всей советской детской литературы. Эта повесть является и самым значительным произведением В. Ананяна. Он мастерски использовал лучшие традиции приключенческого романа и создал книгу о жизни пионеров и школьников Армении. Повесть дает читателю богатый познавательным материал о природе Армении, о ее озерах и реках, о лесах и ущельях, о ее древней и героической истории, знакомит с жизнью армянских школьников-пионеров, юных натуралистах, с Арменией и ее людьми.

Большой популярностью пользуется и другая повесть Ананяна — «Пленники Барсова ущелья», тоже рассказывающая о приключениях сельских ребят.

Недавно В. Ананян издал двухтомный научно-популярный труд «Животный мир Армении». Сейчас он работает над третьим томом.

Вахтанг Ананян сейчас в расцвете творческих сил.

Беспредельно преданный родному народу и советской литературе, писатель-гражданин продолжает плодотворно работать.

Многочисленные читатели В. Ананяна ждут от него новых талантливых произведений.

Серо Ханзадян

ВСТУПЛЕНИЕ

Длинной грядой скалистых отрогов пересекает Армению Малый Кавказский хребет с девятью сотнями больших и малых вершин.

Высоко-высоко в горах, в огромной, образованной скалами чаще, лежит озеро Севан.

Здесь Малый Кавказский хребет разделяется на две ветви. Горы разбегаются, но, кольцом охватив Севан, сходятся снова. Лежащее в их лоне озеро похоже на кусок лазури, упавшей с неба, чтобы смягчить и оживить мрачный облик склонившихся над водами вершин.

А вершины эти кажутся сказочными великанами, вступившими в хоровод вокруг озера. Стали плечом к плечу, взялись за руки, повернулись друг к другу и, начав танец, окаменели...

Только в одном месте между горами и остался проход — то ли в хороводе разошлись нечаянно, то ли не успели сплести рук танцоры-исполины. Вот и воспользовалась этим и вырвалась из озера бурная река Зангу.

Но было время, когда на месте этого большого озера расстилалась обширная, цветущая долина и река Зангу получала начало не там, где разорвана цепь в хороводе окаменевших великанов.

Тогда Зангу стекала с далеких восточных вершин хребта и была в три раза длиннее теперешней.

Старое русло Зангу ученые нашли на дне Севана. Река стремилась по долине, среди горных склонов, сейчас голых, а тогда покрытых густыми, пышными лесами. В лесах водились огромные медведи, и на горных лугах паслись стада благородного кавказского оленя и быков-туров, украшенных большими изогнутыми рогами. Останки этих животных нередко находят археологи, делая раскопки на берегах озера, а сети рыбаков приносят гигантские рога давно исчезнувших оленей-исполинов.

Как же случилось, что цветущая долина оказалась залитой водой? Как образовалось здесь озеро?

Одна из гор, стоявших на краю долины, была всегда очень неспокойной: вздрагивала, урчала, порой дымила и выбрасывала пепел.

«Дали-даг» назвали ее, что значит «Бешеная гора». И однажды раскаленная лава, веками кипевшая внутри горы, вырвалась и побежала по ее склонам. Лава залила долину, преградила течение Зангу, сгрудилась и застыла. Выход из долины был закрыт. Реки и ручьи, раньше питавшие Зангу, постепенно затопили долину и образовали величественное горное озеро.

Говорят, что в те далекие дни, когда взбушевался Дали-даг и залил лавой долину, у подножия горы находилась маленькая, зарывшаяся в землю деревушка.

В ужасе замерла деревушка, потрясенная бедствием. Пугливо жались в своих углах населявшие ее люди. И великий страх перед могуществом природы, ее разрушительными силами остался навсегда в их сердцах.

От своих предков унаследовали этот страх перед стихией и сменившие их поколения.

Не умея объяснять явлений природы, люди покорно подчинялись им и поклонялись и Дали-дагу, и образованному извержением вулкана бурному озеру.

Озеру, однако, они поклонялись не только потому, что, приходя в ярость, оно разбивало рыбачьи челны и топило людей, а черными ночами рычало и билось, как раненый лев, но и потому, что весенними тихими утрами смотрело оно на их деревушку с ясной, чистой и спокойной улыбкой.

Любили люди озеро за то, что оно кормило их, было для них источником жизни.

На склонах Дали-дага, упираясь вершинами в облака, стоят Черные скалы.

Люди поклонялись и Черным скалам, потому что тысячи бед насылали они на жалкую деревушку.

Когда небо сердилось на землю, оно собирало тучи на вершинах Черных скал и побивало градом тощие крестьянские поля. В глубинах каменных громад порой раздавался оглушительный грохот. Огненные языки пробегали по ребрам утесов, и на землю падал раскаленный пепел, сжигавший поля и луга...

Источником несчастий казались людям Черные скалы.

Внутри них есть таинственная пещера с узким входом. Могильным холодом несет из нее. Слышатся в ее глубине тяжелые, глухие вздохи, стоны... Не это ли «врата ада»?..

Еще сравнительно недавно так думали, с трепетом поглядывая на Черные скалы, старики села, выросшего на месте древней, бедной деревушки, поклонявшейся водам озера и горе Дали-даг.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Однажды утром на берегу самой короткой реки в мире

— Дедушка, позволь... Дай мне разок самому закинуть сеть! — приставал к деду Камо.

— Эй, внучек, на все сноровка нужна. Не сумеешь, только напугаешь да разгонишь рыбу.

— Дедушка, дай! — настаивал Камо.

— Ну ладно. Только погоди, сначала я сам закину... Видишь, стайка показалась.

И дед, стараясь не спугнуть рыбу, закинул сеть.

— Давай вместе вытянем! — упрашивал Камо.

— Внучек, тащить тоже с умом надо, — ворчливо отказывался дед от помощи мальчика. — Дернешь сразу — вот рыба и ушла. И тут сноровка требуется.

Взявшись за конец сети, дед осторожно потянул ее к себе. Сеть задрожала в его руках.

— Дедушка, поймали! А много-то как!.. Армен, скорее помоги! — радостно закричал Камо.

Подбежал стоявший невдалеке Армен, товарищ Камо. Старик и мальчики напряглись и вытащили сеть на берег.

Большие серебряные рыбы с красными, как кровь, пятнышками на боках извивались на молодой зеленой траве, покрывавшей берег, и широко разевали рты. Им не хватало воздуха.

Армен бережно взял крошечную рыбку и бросил ее назад в реку. Рыбка упала в воду белым брюшком вверх и мгновение не шевелилась. Потом она глотнула воды, сделала несколько движений, перевернулась, вильнула хвостиком и скрылась в речной глубине.

Мальчик улыбнулся.

— Дай мне еще маленьких, — попросил он у товарища. — Выпустим, пусть себе живут, растут...

— Дай тебе волю, ты и больших выпустишь, — добродушно сказал Камо.

— Да это не малек, — поднял голову дед. — Мальков сейчас в реке нет. По цвету эта рыбка похожа на форель, вот Армен и принял ее за маленькую форель. У нас ее называют «бочак». Сколько бы она в воде ни оставалась, больше не вырастет, всегда будет маленькой. Такой ее и ловят, такой и едят. Сорт такой...

Дед засмеялся и, укладывая рыбу в корзинку, заметил наставительно:

— А у тебя, Армен, сердце очень мягкое. Из человека с таким сердцем охотника не выйдет. Какой это охотник!.. В молодые годы и я был таким, как ты, жалостливым. А потом, в старое время, такой насмотрелся жестокости, что сердце зачерствело...

— Уф, уф, уф! Вы, я вижу, тут спозаранку что-то вкусненькое раздобыли? — послышалось позади них.

Подпрыгивая на здоровой ноге и размахивая длинным крючковатым посохом, к ним подбежал школьный друг Армена и Камо — весельчак и шутник Грикор. Еще в детстве, в поисках вороньих яиц, Грикор взобрался на тополь, росший у старой мельницы, сук подломился, Грикор упал, повредил йогу и с тех пор хромает.

— Ты, дед, еще разок закинь сеть, — сказал он, — на мое счастье. Сколько бы ни наловилось, в один присест съем, честное слово!

— Нет, внуки, от такой ловли толку мало, - покачал головой дед. — Надо бы... Да вот гляньте-ка — вдруг сказал он, не закончив начатой фразы. — Гляньте-ка, сколько народу вышло на поля!

Прикрыв ладонью глаза, дед орлиным взглядом окинул широкую равнину, расстилавшуюся у подножия гор.

С грохотом двигались тракторы, шли плуги, взрывая землю и покрывая серо-зеленую гладь равнины ровными рядами широких борозд.

— Да, — продолжал дед, возвращаясь к прерванному разговору, — одной ручной сетью столько народу не накормишь. Надо неводом... А ну, Камо, раздевайся!

Мальчик сбросил с себя одежду. Холодок раннего весеннего утра мгновенно покрыл его кожу пупырышками. До чего же приятным и здоровым было это ощущение!

— Ну, берись за конец и входи в реку. Смело входи! — сказал дед, подавая Камо один край невода, а другой оставляя себе.

Камо с минуту постоял в нерешительности. Потом зажмурил глаза и бросился в воду. Быстро переплыв реку, он прикрепил верхний конец невода к вбитым в землю колышкам. Нижний край невода, увешанный тяжелыми свинцовыми грузилами, ушел на дно. Невод пересек реку поперек и преградил путь рыбам.

— Вот теперь поглядите, сколько их соберется, — сказал дед, самодовольно поглаживая свою длинную-предлинную седую бороду: за нее-то и прозвали его в селе «Борода Асатур». — Эгей, Камо, скорей назад, родной, простынешь!

Пока Камо одевался, разговаривая с дедом и Грикором, Армен любовался весенним утром. Мягкий ветерок нежно трепал его волосы и обвевал лицо.

У подножия гор, окружавших озеро Севан, еще лежал утренний туман, но вершины их, похожие на сахарные головы, уже четко выступали на фоне голубого неба, отливая серебром. Озеро, безмятежно проспавшее всю ночь в своей просторной постели, шевельнулось, покрылось легкой рябью, чуть слышно зашелестело. Поднялись и одна за другой длинными рядами понеслись к берегу волны. Волны добежали до прибрежных песков и — цоп-члуп, цоп-члуп! — разлились по ним с плеском, разбудив пернатое население тростников.

Многие из водоплавающих птиц уже сели на яйца и стаями больше не летали. Но отдыхало еще на озере много перелетных птиц, державших путь на юг, — их последние запоздалые стаи.

«Члтов-чилт, члтов-чилт!» — беспокойно кричала болотная птица, перелетая с кочки на кочку, словно искала кого-то.

«Кря-кря, кря-кря!» — громко звал свою подругу селезень.

Тысячи птиц, каждая на своем языке, воздавали хвалу наступающей весне.

Вдали, на горизонте, дымили грузовые суденышки, торопясь в прибрежные гавани. Рыбачьи лодки вдоль и поперек бороздили гладь озера, расставляя сети.

Шумно взлетали утки, растревоженные начавшейся на озере суетой.

Чем сильнее разгорался день, тем чаще, почти ежеминутно, воды озера меняли свой цвет. Из темных и мрачных они постепенно становились ясными и радостными и наконец приняли веселый светло-зеленый тон, а волны, набегавшие на берег, покрылись белыми гребешками пены.

Когда солнце поднялось и вышло из-за гор, горячие лучи его словно зажгли озеро, и оно загорелось таким слепящим блеском, точно по нему были разбросаны груды алмазов.

Дед с Камо стояли у реки и внимательно наблюдали за ее течением, угадывая ход рыбы. Неожиданно старик изменился в лице и схватил свою лежавшую на траве двустволку.

— Что там? — шепотом спросил Камо.

— Тсс!.. Выдра... Увязалась, негодница, за рыбой!

Вода в реке взволновалась, забурлила. В ней мелькнуло что-то темное и крупное.

Дед выстрелил [Охота на выдру в Армении не запрещена]. Белым брюшком вверх всплыла на поверхность воды большая форель медленно заскользила вниз по течению.

— Вот так выдра! — засмеялся Грикор.

— Удрала! — с досадой сказал дед, охваченный волнением охотника.

Мальчики видели, как в ритм ударам сердца вздрагивает в руках у старика дуло ружья.

— Ну ничего. Я заметил — она вверх поплыла, теперь обязательно в невод попадет, — говорил дед, как бы оправдываясь. — Дробь мелка была. Что могла она сделать этому зверю, да, еще в воде!.. Э, да он, кажется, уже и попался — гляди. невод сорвал!.. Плыви скорей, Камо, вытащи конец. Ах, проклятая, всех рыб передушит!

Камо снова разделся и поплыл к противоположному берегу.

Армен и Грикор, стоя у реки, смотрели, как дергается веревка, которой был прикреплен невод.

— Дедушка, ты думаешь, выдра поймалась? — спросил Армен.

— Как же иначе? Выскользнуть ей некуда — из рук деда Асатура не уйдет! — хвастливо сказал старик. — Вот только пока мы до нее доберемся, немало рыбы перепортит... Да что рыба — невод изорвет! Камо, живее!

Невод наконец вытащили. В нем сверкала серебристая гладкая спинка большой выдры. С ее кругленькой усатой хищной мордочки стекала вода.

— Порвала-таки, проклятая! Еще и удерет! — кричал дед возбужденно. — Эй, Грикор, сынок, чего ты ждешь? Прихлопни ее своей дубинкой по башке. Чего опешил?

— Да ведь подохнет, — серьезно сказал Грикор.

Армен, взглянув на длинный, с крюком на конце, страшный посох Грикора, отвел было глаза, но сейчас же обернулся снова.

— Погоди, не убивай, сниму сначала, — сказал он Грикору и направил на выдру свой фотоаппарат.

Выдра отчаянно билась и, пытаясь уйти, увлекала за собой невод. Лапы у нее были короткие, широкие, похожие на плавники. Она ползла, прижимаясь брюшком к песку. От воды короткий мех животного стал гладким и скользким и выдра казалась голой. Когда же, барахтаясь в неводе, она перевернулась и на солнце сверкнуло ее светлое брюшко, мальчики решили, что такой красивой и нежной шкурки нет ни у одного животного на свете.

Дед выпростал невод. Часть рыбы ушла назад, в реку, через дыру, прорванную в нем выдрой. Но осталось ее все же немало: целую гору форели вывалил дед на берег.

Управившись с рыбой, старик содрал с выдры шкурку, а затем занялся починкой невода.

Теперь рыбы беспрепятственно стаями плыли вверх по реке. В ярких лучах солнца, снопами прорезавших воду и освещавших глубины реки, искрились и сверкали серебряные бока форелей.

— Дедушка, скорее чини невод! — кипя от нетерпения, кричал Камо.

— Поди почини! — ворчал дед. — Эта дрянь не в одном ведь месте разорвала невод и не в двух...

Куда же рыбы стремились? Почему, покидая пристанище в глубинах Севана, уходила форель куда-то, подвергая себя разным опасностям? Каких только врагов не встретит она на своем пути: и рыбака с его сетями, и выдру, и баклана, и цаплю...

Яростно бьется и брызжет пеной в ветреные дни Севан. Волны встают валами и с дикой силой обрушиваются на берега, унося камни и размывая песок. Где же здесь метать икру рыбам! Могут ли они доверить судьбу своего потомства этим разрушительным силам? И природный инстинкт гонит их из Севана в Гилли. Но рыбы не остаются в Гилли. Они уходят и отсюда — вверх, всегда вверх! К родным родникам, к прозрачным, тихим и нежным заводям. Там мечут они икру и лишь затем возвращаются в Севан.

«Великое переселение рыб» из озера Севан в горные речки повторяется каждый год, и это самое лучшее время для лова.

В это время и разрешено ловить форель на Севане рыбному тресту.

А разве такой улов не лишает рыб потомства? Ведь они идут метать икру. Как будто лишает. Но поглядите-ка на тот домик с красной крышей, что стоит недалеко от места, где сидят мальчики. Это рыбоводная станция. Ей сдаст дед весь свой улов. Здесь из икры пойманной форели выводят десятки миллионов мальков и пускают в озеро. Вернется ли их с гор так много? Никогда. Потому-то, перегораживая реки, и ловят тут рыбу во время ее нерестового хода, спасая от гибели драгоценную икру и содействуя размножению потомства.

Камо зашагал вверх по течению реки, перерезавшей зеленый луг, который отделял Севан от его младшего друга — озера Гилли.

Посмотришь издали на этот луг в ясное, солнечное утро, и кажется, что похож он на кокетливую красавицу, надевшую сверх зеленого бархатного платья красивый серебряный пояс.

— Армен, это, наверно, самая короткая река в мире. Я сосчитал — в ней всего сто двадцать шагов в длину! — сказал Камо товарищу.

Таинственный рев

— Когда же мы поедем, Армен? Время-то уходит! — торопил Камо. — Карта озера с тобой?

— Хорошо бы взять с собой деда Асатура.

— Дед не поедет. Не знаешь, что ли, какие сказки сложены у стариков про Гилли?

— Не надо говорить ему, зачем мы едем. Скажем, что на охоту. Услышав про охоту, он и о вишапе[Вишап — дракон] забудет...

Грикор, согнав телят, которых он помогал пасти колхозному пастуху, вернулся и подсел к деду. Подошли к ним и Камо с Арменом.

Желто-зеленая стена камышей окружает озеро Гилли. Такими же камышовыми стенами оно разделено на множество мелких озер, соединенных живописными протоками. На крошечных островках, то тут, то там разбросанных по озеру, ютятся несчетные стаи уток и больших черных лысух, или «водяных кур», как их называют армяне. Их, этих кур, на озере и в камышах так много и они так доверчивы, что некоторые охотники считают недостойным в них стрелять. Увидев человека, лысухи высунут головы из тростников; набравшись храбрости, выйдут и спокойно поплывут по озеру, потом по реке и дальше — на прогулку в Севан. А то и просто выберутся на берег, ничуть не смущаясь присутствием людей...

Озеро мягко плескалось в своих берегах. Под легким дуновением ветерка тихо шелестела листва прибрежных зарослей.

И вдруг, на мгновение покрыв все эти звуки, где-то в тростниках раздался страшный рев: «Болт... бо-олт... болт!..»

Казалось, кто-то отрывисто, с трудом переводя дыхание, дует под водой в огромную медную трубу.

Услышав эти звуки, дед Асатур вздрогнул и помрачнел.

— Сколько живу на свете, ни одного дня не помню, чтобы вишап не сердился, чтобы зло не кричал! — досадливо качнул он головой.

— По часам можно сказать, когда рассердится и заревет твой вишап, — угрюмо усмехнулся Армен. — Ох, найти бы нам это чудовище, дедушка, — мы с ним тогда поговорили бы по-своему!

Подняв голову, глухо заворчал любимый пес деда, Чамбар. Он только что прибежал из села, нашел хозяина и, мигом проглотив жесткое, пахнущее рыбой мясо выдры, сладко задремал у ног деда.

— Дедушка, ты веришь, что это вишап сердится? — подмигнув товарищам, спросил Камо. В его карих глазах загорелись веселые огоньки.

— Э-эх, внучек, откуда я знаю! Разно болтают. Тетке Тарлан поверишь — не вишап, а дэв [Дэв — чудовище]. Кум мой Мукел говорил, будто это белый водяной буйвол. Ну, а отец мой, твой прадед...

Заметив, что плечи Камо вздрагивают от еле сдерживаемого смеха, а у Армена лукаво светятся глаза, дед Асатур оборвал свою речь на полуслове.

— Эй, мальчишки, вы что, хотите меня на смех поднять?.. А ты чего фыркаешь? — накинулся дед на Грикора. — Если твои телята опять заберутся в посевы, уши тебе оторву, не погляжу, что ты школьник! — ворчал он, впрочем довольно добродушно.

Грикор, смеясь, подставил старику ухо:

— На, дедушка, оторви... Ну чем же я виноват, что люблю телят? Вот кончу школу — обязательно в институт поступлю. Научусь за животными ухаживать — такую скотину буду выращивать, невиданную!

— Неплохо, сынок, — подобрел дед. — Учение — свет, ничто не сравнится с учением. Но можно и у природы немалому научиться, только наблюдай!.. Сколько лет ты учишься, Камо?

— Восемь.

— А я вот шестьдесят лет читаю книгу природы, а ей и конца нет... Так-то, родные, из школьных книг всего не узнаешь.

— Все, о чем ты читал в книге природы, дедушка, есть и в наших книгах, — сказал Армен.

Старик, казалось, обиделся.

— Как это может быть? — проворчал он недовольно. — Ну, сказано ли в ваших книгах, откуда прилетает столько птиц на наше озеро?

— С юга, с берегов Индийского океана, где они проводят зиму, — ответил, не задумываясь, Армен.

Дед удивленно поднял брови:

— Ну, а скажи: почему у болотных птиц и клюв и ноги такие длинные? У цапли, у журавля, у бекаса. Почему у бекаса тело маленькое, с яйцо, а ноги длинные, как карандаши, и клюв такой же?.. А вон та белая птица, что, как чучело, на одной ноге стоит, — к чему, скажи, ей дана такая длина глупая? — Дед насмешливо посмотрел на мальчиков.

— Потому, — спокойно ответил Армен, — что эти птицы добывают себе пищу из воды, из ила: червей, рыб, лягушек. Будь у них клювы и ноги короткие, они бы с голоду подохли.

— Ах ты, мой ученый! Откуда же ты так много знаешь? Только охотник, что всю жизнь проводит в лесу и в поле, и может знать об этом.

— Обо всем этом давно рассказал Дарвин, он жизнь животных изучал, — ответил за товарища Камо.

— Как я, должно быть. Каждый раз, как пойду на охоту, чьи-нибудь привычки узнаю — то волка, то лисы...

«Дарвин этот, конечно, охотник, и говорить нечего», — подумал старик. Но он не собирался складывать оружие перед Дарвином, каким бы охотником тот ни был. Не может же быть, чтобы кто-нибудь был более сведущ в делах природы, чем известный во всем горном крае охотник Асатур!

— Дарвин — одно, а ты — другое, — улыбаясь, сказал Армен. — То, чему учит Дарвин, имеет мировое значение. Он был человеком большого ума.

— Да-а?.. Большого, говоришь, ума был человек этот ваш Дарвин? — обиделся дед. — Значит, у нас нет ума?.. Ну, раз он такой умный, я ему один простой вопрос задам. Пускай ответит! Новорожденный детеныш дикого барана весит около семи фунтов. Сколько веса в новорожденном медвежонке?

— Тридцать! — не подумав, поторопился сказать Грикор. Старик ядовито засмеялся.

— Чего ты смеешься? Разве медведь раз в пять не больше барана?

— В том-то и дело, что в пять раз больше. А вот его детеныш в пять раз меньше бараньего — не больше крысы... Вот она, загадка природы! Пусть-ка ваш Дарвин скажет, почему новорожденный медвежонок такой маленький. И еще: почему детеныш дикого барана, не пройдет и двух часов как родился, уже бегает, да так, что ты его и не поймаешь?.. А детеныш медведя, этого огромного зверя, по целым неделям в берлоге отлеживается, пока не вырастет: ни бегать не умеет, ни от врага прятаться.

Армен был несколько смущен.

— Как так? — спросил он. — У такого большого и сильного животного — маленький и слабый детеныш?.. Почему?

— Это тебе не плов, легко не разжуешь, — ответил старик. — Да, мои ученые сынки, природа обо всех своих питомцах думает: от комара до медведя. Если у дикой овцы детеныш родится слабым, его тотчас же съедят лисы, волки. У матери этого ребенка нет оружия, нечем защитить его. Даже рогов нет. А медвежонку чего бояться? И в берлоге он, и кто посмеет его тронуть при такой грозной мамаше? А ну, сунься!

— О том же и Дарвин говорит, дедушка, — сказал, подмигнув товарищам, Грикор.

Дед часто говорил такое, чему не всегда можно было верить, но всегда говорил занимательно.

— Да? — изумился дед. — Ну, значит, Дарвин ходил по нашим дорожкам... А все же знай, что мы и без Дарвина все это видели и понимали.

Дед немного помолчал, потом добавил:

— Если твой Дарвин хочет узнать все тайны природы, он должен позвать к себе охотников и спросить: «А ну, скажите, что интересного вы видели в полях и лесах?» Одному человеку всех дел природы не обнять...

— Ну, вашими спорами сыт не будешь, — вмешался Грикор. — Давайте лучше разведем костер: глядите-ка, какой к нам летит шашлык, — показал он на пролетавшую над ними стаю уток и начал проворно собирать хворост.

— Ты что, дурень, вздумал огонь разводить в такой солнечный, райский день? — спросил дед.

— Охота жареной утятины поесть, дедушка, — сказал Грикор и, сделав умильное лицо, добавил: — В память своего кума Мукела пристрелил бы ты утку, а, дедушка?

— Птицы, сынок, сейчас несутся, убивать нельзя.

— Селезня убей, селезня можно. Вон селезень, дедушка, роется в водорослях, — показал Грикор на утку с зеленой бархатной шеей.

— Стреляй, дедушка, стреляй! — настаивал и Камо, охваченный волнением.

— Настоящий охотник сначала поднимет птицу на крыло и только тогда стреляет, — поучал старик. — Убить — дело нехитрое. Надо знать, как убить! Надо уметь сбить птицу на лету — вот так, как председатель нашего колхоза Баграт одной пулей сбил фашистский самолет. — Показывая на летящих уток, дед продолжал: — На таком расстоянии надо метить в кончик клюва; пока дробь долетит до цели, утка передвинется вперед, тогда заряд и попадет ей в сердце. Во всем нужен расчет... У человека в вашем телячьем возрасте не хватает выдержки, вот он и стреляет в птиц, когда они летят кучей. «Авось в одну и попаду». Это не дело. Как бы много ни было, все же надо в одну птицу целить и твердо знать, что эта одна — твоя. А если, на твое счастье, заряд попадет и в соседнюю птицу, того лучше!

Тут, как нарочно, несколько уток поднялось из-за камней.

Дед Асатур быстро вскинул ружье и выстрелил. Два селезня с шумом шлепнулись в озеро. Вслед за звучным всплеском воды из-за камышового островка невдалеке от берега донесся детский крик.

— : Кто это там? — в изумлении прислушались ребята.

Камо отвязал стоявший у берега рыбачий челнок, прыгнул в него и заработал веслами.

— Камо, внучек, вернись! Куда ты? — закричал ему вслед дед Асатур. — К самому вишапу угодишь! Сколько лет живу, дальше этого места еще не был.

Но Камо, не обращая внимания на протесты деда, усиленно греб.

Девочка в камышах

Когда лодка обогнула островок, мальчик от удивления широко открыл глаза.

В большом корыте, мирно колыхавшемся на водах озера, сидела девочка. Увидев Камо, она взяла со дна корыта убитого селезня и, высоко подняв его над головой, сказала, смеясь:

— Вот она, твоя утка. Из воды вытащила!

— А другая?

— Другую собака выловила. Вон погляди...

И в самом деле, с уткой в зубах на берег выбирался Чамбар. С собаки ручьями стекала вода, и она шумно отряхивалась.

Камо узнал девочку:

— Это ты, Асмик? А ну, гони-ка сюда твой пароход!

Вместо весел у Асмик БЫЛА одна только деревянная лопата. Ловко действуя ею, девочка подвела свое корыто к островку и выскочила на берег.

Прикрыв ладонью глаза от солнца, она с любопытством смотрела на мальчика.

— Ты что кричала? — спросил Камо, выбираясь из лодки на островок.

— Испугалась... После твоего выстрела две утки ка-ак шлепнутся около меня в воду! Показалось — прямо с неба... Одна чуть мне на голову не свалилась... А теперь мне уже не

страшно. — И девочка весело засмеялась, сверкнув мелкими жемчужинками зубов. В ее глазах вспыхнули веселые искорки. — А где же твое ружье? — спросила она, но, не ожидая ответа, обернулась к озеру и восхищенно всплеснула руками: — Какое чудесное наше Гилли, какой свежий здесь воздух! Я тут с самой зари...

Вручив утку хозяину, деду Асатуру, Чамбар вернулся на островок и, став перед Асмик, тревожно повизгивал, всем своди видом показывая, что ему что-то от нее нужно.

— Просит, чтобы ты ему отдала утку, — объяснил Камо.

— Утку?.. Нет, Чамбар, не отдам, это моя добыча! — засмеялась Асмик, прижимая к себе птицу. — Ну на, на, так и быть, возьми... Не обижайся.

Схватив утку, Чамбар, как и с первой, поплыл к деду.

— Ну, теперь едем на берег, а то дедушка подумает, что я к белому буйволу угодил...

Когда они вышли из лодки, старый охотник изумленно посмотрел на Асмик:

— Как тебя сюда занесло, дочка? Что ты тут делала?

— Яйца собирала.

— Какие яйца?

— Гусиные, утиные, черных курочек... все, какие попадутся!

Дед и мальчики смотрели на нее с любопытством: «Вот так странная девочка! Ни буйвола, ни дэва, ни вишапа не боится».

— Я собираю, а Сэто швыряет камнями и разбивает... — с обидой в голосе добавила Асмик.

— Где он?.. Вот я ему сейчас задам! — встрепенулся старик и схватился за покрытую серебром рукоять кинжала.

— Вон там, в камышах, прячется, — указала девочка в сторону узкой протоки.

Дед Асатур погрозил кулаком и крикнул:

— Эй, отстань от этого ребенка, а не то, клянусь своей бородой, мокрое место от тебя оставлю!

Из камышовых зарослей выскочил подросток и пустился наутек.

— Ишь ты какой! — не мог успокоиться дед. — Весь в свою мамашу: яблоко от яблони недалеко падает.

— До каких пор он злиться будет, отворачиваться, избегать нас? — хмуро сказал Камо. — Ну, а что ты делаешь с этими яйцами? — обратился он к девочке. — Яичницу, что ли, готовишь охотничью?

— Дикую яичницу, — поправил его Грикор. — Вот, должно быть, вкусно!

— Нет, мы яичницу не делаем, — простодушно ответила девочка. — Мы подкладываем яйца под наседок. Выходят птенцы — такие хорошенькие, пестренькие... В прошлом году их двадцать штук у нас было.

Немного помолчав, девочка добавила:

— Когда отец был на фронте, нам с мамой трудно жилось. Вот тогда мы и начали в Гилли яйца собирать, птенцов выводить. Нам это очень помогло.

— Как не помочь! — подтвердил Грикор. — Конечно, должно было помочь: жареная утка всегда поможет.

Асмик засмеялась.

— А разве, вырастая, птицы не улетают? — спросил Армен.

— Куда же они улетят, если им крылья подрезать! — И Асмик посмотрела на мальчиков с таким видом, точно хотела сказать: «Как вы все плохо понимаете!»

— Да, правда, крылья подрезать надо, — сказал старый охотник, — а не то как ни ходи за ними, как ни угождай — только весну и лето тебе верны. И на поля летать станут да назад домой возвращаться, а пришла осень — прощай! Собрались — и в дорогу, в теплые края...

— Ну, a если стаи уже улетели? — спросил Камо.

— Все равно улетят.

— А как же они дорогу найдут?

— Чутьем. Если ты даже одно яйцо возьмешь, птенца выведешь и никуда выпускать не будешь, запрешь, все равно: дай ему волю осенью — один-одинешенек в Иран полетит, а оттуда на берега Индийского океана. Так-то! В крови это у них, от предков, — сказал старик и гордо мотнул бородой. — А ну, позовите-ка своего Дарвина. Пускай объяснит, в чем тут дело.

Мальчики засмеялись.

— Ну, все это можно изменить, — заметил серьезно Армен. — Пусть дикие птицы несколько лет проживут у нас во дворе да смешаются с домашними, вот у них и новые привычки появятся.

Но Камо уже думал о другом. Он считался большим выдумщиком. В его беспокойном мозгу всегда рождались самые неожиданные и смелые мысли. Так и сейчас у него вдруг появилась интересная идея,

— А почему бы нам, — предложил он, — не устроить ферму диких птиц?

— Ферму диких птиц?.. Как?

— Очень просто: соберем в камышах яйца и выведем птенцов.

— Какой ты, Камо, молодец! — обрадовался Армен. — Мысль замечательная, только надо сначала спросить совета у Арама Михайловича. Представляю, как все обрадуются в школе — наш кружок юных натуралистов и сам Арам Михайлович!

Предложение Камо очень понравилось и Асмик.

— Я таких красивых птенцов вам выращу!.. — горячо сказала она.

— А где яйца, что ты собирала? — спросил Грикор.

— Там, в камышах.

Камо снова вскочил в лодку и вскоре привез корзину, полную разноцветных, пестрых яиц. Корзину вытащили из лодки.

— Дедушка, ты только погляди, сколько яиц набрала Асмик! Да какие яйца!..

Асмик счастливо улыбалась, а Чамбар весело вилял хвостом и тоже с любопытством заглядывал в корзину.

— Ох-хо-хо, вот так яйцо! — воскликнул Грикор, пробуя на зубах крепкое гусиное яйцо.

Дед Асатур внимательно перебирал яйца.

— Это яйца чайки, из них вылупятся красивые белые птицы, — говорил он, показывая на яйца величиной с куриные. — Но чайки едят рыбу. Одна птица съедает в год два-три пуда рыбной молоди, а ведь из этой молоди вышло бы сто пудов крупной рыбы!.. Чайки губят рыбу в нашем Севане.

— А это чьи, дедушка?

— Из этих вылупятся серые цапли. Их надо положить обратно в гнездо — нельзя было трогать. Другое дело яйца бакланов, эти надо отобрать и передать рыбному тресту, так же как и яйца чаек. Вам за них дадут награду.

— А это что за яйцо — словно на нем застыла кровь, а на крови — мелкие темные точки? — удивленно спросил Армен, указывая на приплюснутое длинное красно-коричневое яйцо.

— Их тоже не едят. Это яйца гагары. Мясо этой птицы пахнет рыбой. Их тоже отберите... Удивительное дело, — пробормотал дед, — ведь гагары у нас появляются только случайно, да и то зимой, а эта вдруг вздумала гнездо устроить на Гилли!..

Когда указанные дедом яйца были отобраны, в корзине осталось больше всего серовато-белых остроконечных яиц самой вкусной утки — кряквы. Были также яйца шилохвостки, серой утки, чирков.

Дед знал не только, какие яйца несут птицы, но и еще кое-что, о чем заговорил со свойственным ему шутливым хвастовством:

— А почему почти все эти яйца желтовато-зеленые, цвета камыша? Вот куриные яйца всегда белые. Почему это? Скажите-ка, а?

Асмик украдкой посмотрела на Армена и нерешительно ответила:

— Домашним птицам незачем прятать свои яйца, а яйца диких птиц должны быть такого цвета, как листья вокруг или земля, чтобы враги не заметили.

— Молодец, дочка! — обрадовался старик и поцеловал Асмик в голову.

— А это, наверно, яйца красной утки, такие крупные, — ведь красная утка самая большая? — высказал было свое мнение Грикор, но сейчас же пожалел об этом.

— Если бы мне городские школьники так сказали, не было бы стыдно, а вы столько времени проводите среди природы! Как же вы не знаете, что красная утка в болотах не гнездится?

— А где же? — спросил Камо. — Ведь все утки устраивают свои гнезда в камышах и болотах.

— Вот в том-то и дело, что все устраивают, а красная утка не устраивает.

— Но где же?

— Вон там, в утесах Дали-дага.

— В утесах? Утка — в утесах, вдалеке от воды? — изумился Армен.

Не меньше были удивлены и остальные ребята.

— Почему же не у воды? Ведь у воды удобнее: вылупятся утята — и прямо в воду. И корм тут же, — сказал Камо.

— Откуда я знаю! — явно набивая себе цену, ответил дед. — Книг я не читаю. Где мне ума набираться, неученому!

— Ученые говорят, что красная утка иногда строит гнезда среди камней, вот только не помню почему... Не знаешь ли ты, дедушка? — подмигнув товарищам, спросил Камо.

— Откуда им знать, ученым? — обрадовался дед возможности изложить свои взгляды (он не замечал, что, слушая его с интересом, ребята все же многому в его рассказах не верят) — О таких делах им нужно у нас, охотников, узнавать, а потом писать... Как же иначе? Шутка, что ли, — шестьдесят лет поля и горы топчем, ноги сбили... Вы ведь все эту утку видели и знаете, что она рыже-красная с головы до ног и боязливее других. Эта птица знает, чего боится. Цвета своего. Знает, что лиса, дикий кот, выдра ее сразу заметят... Вот я и спрошу у вас теперь: может ли красная утка высидеть на яйцах в камышах более двадцати дней?

— Враги ее сейчас же увидят! — поспешила ответить Асмик.

— Молодец! — похвалил ее дед. — Если бы она не несла яиц в утесах, то на свете давно бы не было красной утки... А если вы хотите, чтобы на вашей ферме были красные утки, вам надо на Дали-даг взобраться, на утесы, — добавил он.

— Ну что же, устроим ферму? — нетерпеливо спросил Камо.

— Я отдаю все, что собрала, — застенчиво сказала Асмик.

— Спасибо, но этого мало. Мы должны открыть настоящую, большую ферму, по крайней мере на несколько сот птиц.

— Да это будет курам на смех! Кто же видел ферму диких птиц? — вмешался Грикор.

— Не видели — увидят! — решительно сказал Камо. — Мы весь свет удивим нашими птицами! Мы, дедушка...

Камо не договорил. «Болт... бо-олт... болт!..» — зловеще взревел «вишап» на озере.

Ребят точно холодной водой окатило. Они посерьезнели и задумались.

— Ну что ж, мы так и не узнаем, что это за рев? — с досадой пробормотал Камо. — Нет, узнаем!.. — И, обернувшись к товарищам, он сказал решительно: — Во что бы то ни стало мы должны раскрыть эту тайну. Плывем прямо туда, где этот черт орет!.. Едем!

Старика восхищала отвага внука. «Небось кровь охотника Асатура течет в его жилах!» — думал он, глядя на Камо. Но предрассудки, унаследованные от предков, ставили его в тупик перед необъяснимыми явлениями природы, и он сказал:

— Ну его, это дьявольское озеро! Не связывайтесь с ним, ребятишки, не ваше это дело.

Однако Армен и Камо уже направились к лодке.

— А ты что же, Не хочешь с нами? — крикнул Камо Грикору. Вид у Грикора был печальный.

— Как же я телят брошу? Пастух-то их на меня оставил.

— Да вон он идет, — махнул Армен рукой в сторону тропинки, ведущей к селу.

— О! — обрадовался Грикор. — Вот вовремя! Асмик смотрела умоляющими глазами на уходивших ребят.

— Возьмите и меня! — крикнула она. — Я не буду бояться.

— Ну, едем... — нерешительно произнес Камо и посмотрел на деда.

Старик был очень смущен.

Вслед за всеми в лодку прыгнул и Чамбар.

Камю и Армен, придерживая лодку, поджидали Грикора. А он, подойдя к деду Асатуру, выпрашивал селезня на шашлык.

— Возьми, возьми, — сказал дед, — Тебе, Грикор, только бы о еде и думать!

— Дедушка, — крикнул Камо, — ты не беспокойся, мы скоро обратно! Скажи тете Анаид, что Асмик с нами.

Асатур, стоя на берегу, истово осенил ребят крестным знамением.

Это рассмешило всех в лодке,

— Ну, уж теперь сатане нас не одолеть, — попробовал пошутить Грикор.

Ребята улыбнулись, но все же чувство страха незаметно прокрадывалось и в их сердца.

Не испытывал его только пятый участник экспедиции — Чамбар. Он рвался и визжал от нетерпения, думая, наверно, что едет на охоту.

Дед Асатур, загородив глаза от солнца ладонью, долго смотрел вслед лодке, уплывавшей в глубины Гилли. В безмятежном покое севанского утра звонким хрусталем звучали ясные детские голоса, доносившиеся до старика с лодки. Ребята пели сочиненный Арменом «Гимн юных натуралистов села Личк»:

Ты загадочно, Гилли!

Много тайн ты стережешь:

То чуть плещешься вдали,

То, как зверь, в горах ревешь.

Но мы вырвем навсегда

Тайны у твоей волны:

Рев и бурная вода

Комсомольцам не страшны!

Что ревешь ты, что с тобой?

О Гилли, откройся нам!

Расскажи, колдун какой

Стихнуть не дает волнам.

Мы плывем вперед быстрей,

Весла над водой блестят.

И заклятья прежних дней

Комсомольцев не страшат!

— Не дети, а львята! Настоящие львята... — бормотал дед, покачивая головой.

В глазах его светилась мягкая, теплая улыбка. Старику нравилась смелость детей и любовь их к природе, которую он сам так любил. Ведь недаром же он был охотником...

В сказочном городе

— Армен, следи по карте. По ней мы поплывем и назад вернемся, — сказал Камо. — Только надо отметины по пути делать, а не то и с картой заблудимся.

Камо и Грикор гребли. Армен развернул карту и, смотря в нее, правил рулем.

Озеро, па которому плыла лодка, было не более километра в окружности. Берега его покрывали густые тростниковые заросли, и человеку, впервые попавшему сюда, могло показаться, что это и есть все Гилли. А это был лишь один из многочисленных бассейнов этого удивительного озера.

Вот лодка как будто подошла к берегу, но за стеной покрывающих его камышей, словно за стеной соседнего двора, слышен шум водяных птиц — шелест их крыльев и плеск воды.

— Жаль! — сказала Асмик. — Я думала, мы долго плыть будем, а теперь что же — надо назад?

— Почему? Тут Гилли не кончается, а только начинается, — поднял голову Армен. — Вот погляди, сколько таких озер на карте. Всё Гилли из них состоит.

— Как же все-таки быть? — спросил Грикор. — Назад податься?

— Мы поплывем вдоль берега — с его восточной стороны должен быть проход в другой бассейн, — сказал Армен.

Камо и Грикор снова взялись за весла, и лодка медленно заскользила вдоль желто-зеленого берега.

Зеленая стена казалась нескончаемой. Но вдруг в ней открылось что-то вроде входа, и Камо ввел лодку в узкую протоку. С обеих сторон ее естественной изгородью поднимались высокие камыши.

В этом коридоре-протоке было до того тесно, что мальчики не могли грести. Став посреди лодки, Камо работал одним веслом, попеременно загребая воду то слева, то справа.

Верхушки камышей, сойдясь, образовали над протокой арку, не пропускавшую солнечных лучей, и вода здесь казалась черной, как чугун, и мрачной. Но вот коридор свернул налево, и перед ребятами открылось новое озеро.

Это озеро было меньше первого, но такое же солнечное, ясное, смеющееся. Серебряное зеркало его в рамке ярких золотисто-изумрудных зарослей было покрыто стаями птиц.

Гуси, утки, гагары и другие птицы, завладевшие озером, увидев лодку, всполошились и с гоготом поднялись над водой. Воздух наполнился шумом крыльев.

Чамбар не выдержал. Он вскочил, бурным лаем выразил свою радость и долго не мог успокоиться, повизгивая и облизывая губы красным языком.

— Ах, какое чудесное озеро! — воскликнула Асмик. — Поглядите-ка только, какое красивое!

— Да! — отозвался Грикор, жадно поглядывая на кишащие дичью камыши и глотая слюнки. — Сколько здесь вкусного!.. — пошутил он.

Посреди озера возвышался островок, заросший камышом. Когда лодка подплыла к островку, с его берега скользнула и скрылась в воде гревшаяся на солнце выдра.

— Эх, если бы дедушкино ружье было сейчас со мной!.. — вздохнул Камо.

— Куда вы гребете? Надо в тот угол, выход должен быть там, — глядя на карту, сказал Армен.

Выход оказался протокой, еще более темной и тесной, чем первая. Грести было невозможно.

— Плывем назад, — сказала Асмик, не без страха поглядывая на мрачную воду протоки, казавшейся пробитым в горе тоннелем.

— Ну нет, надо пройти, — ответил Армен и добавил: — Здесь мы даже быстрее проплывем, чем на веслах. Беритесь за камыши, тяните их к себе... Вот так!

Камо и Грикор ухватились за камыши, росшие по обеим сторонам протоки, потянули их к себе, и, к их радости, лодка легко скользнула вперед.

Сердца у ребят сжались: куда-то выведет их этот черный тоннель?

А в протоке становилось все темнее и темнее. Шатер, образованный густой листвой камыша, был здесь совсем низкий и касался голов сидевших в лодке ребят. В защищенной от ветров и солнца воде буйно разрослись водоросли. Дно протоки словно было покрыто толстым темно-зеленым мохнатым ковром, бахрома которого цепко опутывала нос и бока лодки. Чем дальше, тем уже становилась протока, гуще водоросли. Зарывшись в них, лодка наконец остановилась. Водоросли опутали ее со всех сторон, и казалось, лодке теперь не выбраться.

— Армен, куда ты завез нас! — взволновалась Асмик.

— Пошли назад! — сказал Грикор.

Ребята сделали попытку сдвинуть лодку назад, но она не подавалась. Ее широкая и тупая корма не могла прорвать сцепление водорослей.

Ребята смутились.

— Выйдем, может быть, на берег? — предложил Армен.

— Ну, и засосет нас сейчас же! — возразил Камо. — Сплошная вода, болото... Да и куда мы пойдем? Одни озера вокруг...

— Так что же, умирать здесь?.. Хороши мы будем! — рассердился Грикор. — Надо двигаться назад.

— Нет, уж если двигаться, то только вперед! — воскликнул Камо и, схватив весло, начал обрубать им водоросли впереди лодки.

На помощь Камо, взяв другое весло, пришел Армен, а Грикор с Асмик обрывали водоросли руками. Мало-помалу путь очищался, и лодка медленно — медленнее черепахи — ползла вперед. Наконец, после долгих усилий, ребятам удалось победить водоросли, и лодка вырвалась из мрачной протоки в новый, светлый водоем.

Ребята облегченно вздохнули: словно из темной тюрьмы выбрались они на свободу.

— Гуси, гуси! — в восторге крикнула Асмик. Несколько гусей испуганно взмыли в воздух и наполнили

его тревожным гоготом. Ярко сверкнули на солнце белые крылья.

— Мы прямо в сказочный город попали, с водяными улицами! — радовалась Асмик. — Смотри, смотри, Камо, ведь это настоящий город!.. Армен, Грикор, видите, вон площадь, а на ней — памятник, — показала Асмик на высокий камышовый куст, выросший из воды посреди широкой глади озера. — А разве не похож на крепость вон тот островок из тростника? На башню не похож? Нет, это сказка, это сказка, Камо!

— Мы попали в самые глухие части озера... Смотрите, и птицы не боятся нас, — сказал Армен. — Бросьте весла, я сделаю снимок.

— Сними, Армен, и памятник и крепость, — попросила Асмик.

Они продолжали плыть по улицам-протокам этого удивительного «водяного города». Иногда такая «улица» обрывалась неожиданно, лодка упиралась в камышовую стену, и ребятам приходилось выбираться из тупика назад. Иногда протоки перекрещивались или шли параллельно. И наконец все эти «улицы», «переулки», «тупики» слились в один широкий, светлый «проспект», дававший начало самой короткой в мире реке, которая впадала из Гилли в Севан.

Все были радостно настроены. Недавние страхи забыты. Никто о «вишапе» и не помнил. Только Чамбар скулил. Он никак не мог понять, почему его спутники не стреляют, видя вокруг такую массу птиц, и, вероятно с грустью вспоминая о своем хозяине-охотнике, жалобно повизгивал и беспокойно вертелся в лодке.

— Давайте сделаем здесь остановку и наберем яиц, — предложил Армен и вдруг покраснел: не подумают ли его спутники, что он боится «вишапа»?

— А тайна? — спросил Камо, пытливо взглянув на товарища.

— Надо сначала узнать точно, где водяной ревет, — сказал Армен. — Может быть, мы уже прошли мимо того места?

— Подождем здесь, он скоро о себе напомнит.

— А мне хочется плыть дальше и дальше! Очень хочется узнать, что есть в других бассейнах, — нетерпеливо рвалась вперед Асмик.

А «водяной» точно подслушал разговор ребят. Почти сейчас же и совсем близко раздался его зловещий рев: «болт... бо-олт... болт!..»

Мальчикам показалось, что под ними качнулась лодка... Вскочил и отрывисто залаял Чамбар... Восторженное состояние Асмик сменилось страхом.

Лодка остановилась. Асмик, ища защиты, смотрела на Камо.

— Ну, теперь ясно, где он. Гребем прямо туда! — скомандовал Камо.

Мальчики молча подчинились и продолжали грести, уводя лодку дальше, в таинственные глубины озера Гилли. С каждым поворотом перед ними открывалась всё новые и новые красоты, но ребята не замечали их больше.

Лодка вошла в новое маленькое озерцо. Оно не было так спокойно, как другие. Вода в нем, казалось, медленно кипела, точно в котле, стоящем на слабом огне. На ней вздувались и сейчас же гасли, расходясь кругами, большие пузыри.

— Что с водой? — спросила Асмик.

— Может быть, родники? — предположил Камо.

— А что ж? — уверенно ответил Армен. — Подумай, сколько здесь воды! С гор в Гилли впадает всего два ручья, а вытекает целая широкая река.

— Вода и на самом деле как родниковая, — подтвердила Асмик, опуская в озеро руку.

— Потому-то, когда в селе родники высыхают, все пьют эту воду. Но откуда же здесь столько воды? Она должна поступать сюда из какого-то большого водохранилища.

— Да разве может быть столько родников? — недоверчиво пробормотал Грикор.

Армен открыл было рот, чтобы ответить, но тут снова раздалось грозное: «болт... бо-олт... болт!..», на этот раз еще более долгое и страшное. Казалось, под водой и на самом деле ревел бешеный буйвол, вызывая на бой противника,

Но Камо продолжал грести. Его сжигало любопытство, и он настойчиво продолжал вести лодку в том направлении, откуда доносились таинственные звуки.

— Я боюсь, я не хочу туда! — взмолилась Асмик. — Высади нас, Камо!

Камо пожал плечами, но, заметив, что девочка побледнела, решил исполнить ее желание. Лодка мягко двинулась вперед и причалила к одному из островков.

На качающемся острове

Камо первый выскочил на берег. Ребята заметили, как остров слегка качнулся, а верхушки покрывавших его камышей заволновались, словно под дуновением налетевшего с гор ветерка.

Камо растерянно остановился.

— Что за странный остров?.. — изумился он. — Грикор, дай-ка весло!

Взяв весло, Камо копнул им у себя под ногами. Из пробитой им дыры брызнула вода.

— Вот так штука — остров без земли! — воскликнул Камо. — Под ним сразу вода... Это не остров, а какая-то плетенка из водорослей и корней камыша... Подождите меня в лодке! — сказал он товарищам. — Я сначала сам погляжу на этот удивительный остров... Чамбар, за мной!

И Камо, раздвигая камыши, начал осторожно пробираться вперед.

— Не ходи, а не то остров пойдет, ко дну, Камо, родненький! — в испуге закричал Грикор, увидев, как колеблется островок под ногами Камо, тонувшими в зеленом ковре водорослей.

Армен смущенно посмотрел на Асмик и Грикора, как бы спрашивая, что ему делать. Затем тоже прыгнул на берег:

— Камо, подожди, и я с тобой!

Под ногами Армена остров тоже качался и пружинил так, точно это была гигантская резинка, покрытая камышами и зеленью.

Обойдя благополучно островок, Камо с Арменом вернулись к лодке.

— По-моему, — говорил Армен, — корни сплелись, как канаты, и опустились на дно, а там засосало их илом — вот они и удерживают наш остров крепко, как якоря.

— Ты погляди: весь он точно толстым войлочным ковром покрыт, — сказал Камо. — Вероятно, камыши высыхали, рассыпались под ударами ветра и града и оседали на перепутавшиеся корневища. Вот так и образовался этот ковер.

— А если корни-якоря оборвутся? — спросила Асмик. — Что тогда?

— Если оборвутся, течение понесет наш остров из Гилли прямо в Севан вместе с нами, — засмеялся Камо.

Грикор и Асмик тоже выскочили на берег.

— Поглядите, гусыня! — закричал Грикор, увидя в камышовых зарослях гнездо и гусыню, сидевшую на яйцах. Неподалеку от нее стоял гусак, оберегавший гнездо.

Увидев Грикора, гусак зашипел так сердито, что тот невольно попятился. Но страх, вызванный появлением человека, все же победил птицу, и она взлетела. Оставшись без защитника, шумно хлопая крыльями, покинула гнездо и гусыня.

— Яйца, яйца-то какие! Идите сюда! — звал товарищей Грикор, вынув из гнезда два гусиных яйца. — Здесь целых четыре, каждое — с голову ребенка! — как всегда, преувеличивал он.

— Дай-ка сюда... Ого, да какие, же они крепкие! — воскликнул Камо, пробуя яйцо на зуб.

Ребята с любопытством рассматривали огромное гнездо. Оно было свито из стеблей и листьев камыша, сухих трав и тщательно устлано мягким гусиным пухом.

— Эти яйца возьмем, они свежие, — сказала Асмик.

— А как ты узнала, что они свежие? — спросил Камо.

— По числу яиц... Вот погляди, одно еще совсем теплое — только что снесла. Старая серая гусыня несет до двенадцати яиц и только потом садится высиживать. Если найдешь в гнезде немного яиц — значит, свежие, снесет еще, а не то и молодая гусыня снесла — они несут меньше. А утка кладет больше, до шестнадцати.

Приняв к сведению эти авторитетные разъяснения девочки, ребята разбрелись по островку.

— Ой, еще гнездо! А яйца какие пестренькие! Чьи это яйца? — послышался голос Грикора.

Он стоял перед большем гнездом, в котором лежало девять яиц. Снаружи грубое и жесткое, гнездо, сделанное из обломков камыша, внутри было устлано мягким, нежным пухом.

Асмик подошла к нему и взяла яйцо, словно покрытое веснушками.

— Это водяной черной курицы — лысухи, — сказала она. Армен принес полную шапку продолговатых, с гладкой скорлупкой яиц:

— А эти?

— Эти, конечно, утиные... Как ты плохо разбираешься, Армен! — упрекнула его Асмик. — Их снесла кряква. Эта утка очень похожа на нашу, на домашнюю.

Армен поглядел на Асмик и улыбнулся:

— Ты откуда все это знаешь?

— Сказала же я, что мы с мамой в прошлом году собирали яйца.

Охваченный охотничьим пылом, Чамбар деятельно обыскивал камышовник и находил ходы, проложенные выдрой. Однако все его старания пропадали даром — охотник не шел по его следам, выстрела не раздавалось. Радуясь гнездам птиц, которые попутно вынюхивал Чамбар, Камо собирал яйца и то и дело похваливал пса. Чамбар понял наконец, что от него требовалось, и начал усердно помогать Камо, радостным лаем оповещая мальчика о каждом найденном гнезде. Когда Камо выбирал из гнезда яйца, Чамбар стоял около него, весело виляя хвостом.

Один раз Камо не нашел на месте, куда его привел пес. ничего, кроме горки мелко накрошенного камыша.

— Что же ты, Чамбар, меня обманываешь? — укоризненно покачал он головой и хотел было повернуть обратно, но собака стала поперек дороги и сердито залаяла. — Ты что, с ума сошел? — спросил мальчик и хотел ступить вперед, но Чамбар не двинулся с места.

Камо в недоумении пожал плечами и снова, более внимательно посмотрел на горку камышовых обломков. Только теперь он заметил в центре гнездо, прикрытое перьями. Камо снял перья и широко улыбнулся: в гнезде лежало восемь зеленовато-белых крупных яиц.

«Кажется, гусиные, — подумал он. — А где же хозяйка? Ишь ты, прикрыла яйца своими перьями и ушла, должно быть позавтракать...»

— Ой, змея! — вдруг вскрикнул Армен и в страхе попятился: на него из глубины зарослей сердито смотрели два блестящих глаза, широко посаженных на плоской серой головке.

— Да ведь это утка-наседка! — рассмеялась Асмик. — Сидит на яйцах и не хочет вставать. Один раз и я испугалась. Крякву, когда она так сидит, легко можно за змею принять: только голова да шея и видны... Уйди!

— Погоди, сниму. — И Армен направил на утиное гнездо свой фотоаппарат.

Утка взлетела, открыв гнездо, свитое из мха и сухой листвы. Асмик насчитала в нем одиннадцать яиц.

— Не трогайте гнезда, уйдем, — сказала она. — Пусть утка вернется.

Отойдя немного в сторону, ребята услышали шум крыльев: это возвращалась на свое гнездо утка-наседка.

— Послушай, Камо, а не безжалостно ли мы поступаем? — спросила Асмик.

— Ну что ты! Почему безжалостно? Ведь здесь много яиц истребят хищники. А на ферме мы выведем из них птенцов — значит, спасем их, — успокоил ее Камо. — Спасем и выпустим назад в озеро, а часть приручим.

— Ребята, не поесть ли нам чего-нибудь? — спросил Грикор.

— Правду говоря, я проголодался, — сознался Камо. — Ну, а что же мы будем есть?

— Что? Шашлык из селезня, дикую яичницу.

— «Дикую»? — засмеялся Армен. — Это, пожалуй, дело, только у нас ни сковородки, ни масла нет. Разве сварим яйца? Можно в том ведре, которым вычерпывали из лодки воду.

— Но у нас и огня нет...

— А тростник да тот ивовый куст? — показала Асмик на куст, росший среди камышей. — Не годятся они для костра?

Грикор сбегал к лодке, принес ведерко и убитого дедом селезня.

— А спички, соль, хлеб? Где мы их возьмем? — развел руками Камо.

— У хорошего пастуха все это должно быть! — гордо ответил Грикор, снимая котомку, висевшую у него за плечами. В ней и на самом деле оказались и хлеб, и соль, и спички.

Ребята сложили костер из тростника, с двух сторон воткнули по веслу, соединили их срезанным с ивового куста длинным прутом и повесили на него ведёрко.

— Давайте яйца чаек сварим, — предложил Грикор. — Вот эти... Гусиных и утиных трогать не надо — жалко.

— Фу, — поморщился Армен, — яйца чайки! Разве можно их есть? Да они поганые...

— Почему поганые? Я и вороньи ел, да еще сколько!

И Грикор отложил в сторону несколько яиц чайки для себя. Потом он разжег костер. Сухие камыши затрещали так, точно началась стрельба из револьверов.

Пока вода согревалась и варились яйца, Грикор быстро ощипал утку, опалил в пламени костра, выпотрошил, вымыл, посолил и, посадив на вертел, сделанный из ивового прута, начал поджаривать на огне. Аппетитный запах утиного шашлыка наполнил воздух.

Грикор не выдержал и, оторвав прожарившуюся утиную ножку, стал с жадностью ее уписывать.

— Потерпи, Грикор, давай сначала за стол сядем, — упрекнул Камо товарища. — Армен, налей-ка в ведро холодной воды — надо остудить яйца, а я пока на стол накрою.

И Камо, наломав камышей, устроил из них что-то вроде небольшого помоста, потом прикрыл его сухой листвой, а поверх разложил нарезанный кусочками хлеб и поставил баночку с солью.

— Вот и стол накрыт, Армен, тащи яйца! — скомандовал он. — Грикор, как твой шашлык?

Весенний день был тих и мягок, солнце — живительно и ласково.

Какая-то особенная радость охватила ребят в этом восхитительном уголке.

С большим аппетитом они съели и шашлык из утки, и яйца. Охотнее всех ел, конечно, Грикор, который среди своих товарищей славился неистощимым аппетитом.

Насытившись, ребята возобновили охоту за яйцами, веселыми восклицаниями отмечая каждое новое, найденное ими гнездо.

Радость их длилась, однако, недолго.

Неожиданно, казалось, совсем-совсем рядом, за камышовой стенкой по ту сторону протоки, раздался снова знакомый страшный рев.

Асмик выронила из подола собранные яйца, а Грикор в страхе поспешил к лодке.

Камо угрюмо посмотрел на камыши.

— Вернемся, — предложил Грикор.

— Нет, плывем туда, — твердо сказал Камо и взялся за весла.

Тайное озеро

— Нам больше плыть некуда. По карте это последний бассейн, — сказал Армен. — Дальше — равнина, покрытая камышом, а еще дальше — торфяные поля Басаргечара.

— Как — последний? Разве вы не слышите, как птицы перелетают через камыши и садятся по ту сторону? — воскликнула Асмик. — И какой птичий крик! Как шумят там птицы!.. Значит, и там есть вода.

— А ну, давайте разберемся. Сколько, по-вашему, квадратных километров в пройденных нами сегодня бассейнах? — спросил Камо.

— Погоди, сейчас подсчитаю, — нахмурил лоб Армен. — Приблизительно четыре квадратных километра.

— А на районной карте сколько? Не помнишь?

— Шесть квадратных километров.

— Вот оно что... — задумчиво сказал Камо. — Вероятно, за этой камышовой стеной есть еще озеро. Тайное озеро.

— А как туда попасть? Тут болото и такие густые камыши, что не доберешься, — развел руками Армен.

— Там еще, наверно, никто не был... Интересно, что за этой стеной? Может быть, там водятся какие-нибудь удивительные звери? — взволновалась Асмик.

— Или водяные духи, о которых говорил дед Асатур! — засмеялся Грикор.

«Болт... бо-олт... болт!..» — загремело по ту сторону камышовой стены.

Сомнений больше не могло быть: тайна скрыта там!

На лодке дальше пройти было невозможно. Камо решил пробраться сквозь стену камышей один. Вести за собой товарищей в это опасное, незнакомое место он не хотел. Ему и самому было страшно, но страстное желание разгадать тайну, хранимую озером, победило в нем боязнь.

Взять у Армена фотоаппарат и выпрыгнуть из лодки на кочку было для Камо делом одной минуты.

— Я скоро, — сказал он товарищам и, взглянув на замершую в испуге Асмик, улыбнулся ей и скрылся в густых камышах.

Все притихли и со страхом смотрели ему вслед.

С замиранием сердца прислушивалась Асмик к тому, как хрустят камыши, и следила по их колеблющимся верхушкам за направлением пути Камо.

Под ногами у Камо хлюпала вода, и, чтобы не увязнуть, он сначала легко перепрыгивал с кочки на кочку. Но воды становилось все больше и больше. Нельзя было остановиться и на минуту — вот-вот провалишься. И Камо ступал по камышам, сгибая их целыми снопами и укладывая себе под ноги. Это, конечно, замедляло его движение.

Плеск воды и крики птиц становились все ближе, и Камо хотелось скорее дойти, скорее узнать, что там скрывается.

Ему надоело сгибать и складывать камыши. Может быть, удастся пройти сквозь них и так? Он попробовал обойтись без мостков, но ноги его сейчас же ушли по колени в воду и уперлись в сплетения корней: точно он был в корзине, до половины опущенной в воду.

«А что, — подумал он, — если тут где-нибудь есть дыра, в этой плетенке? Тут уж я сразу пойду на дно... Надо выбраться на островок...»

Вдруг Камо услышал совсем рядом самодовольный гогот дикого гуся. Он раздвинул камыши, и перед его глазами в пышной молодой зелени, во всей своей неописуемой красоте сверкнуло озеро.

— Сколько же здесь гнезд! Это настоящее птичье царство! — воскликнул Камо.

Наломав камышей и сложив их себе под ноги, он стал на них и, обернувшись, закричал пронзительно:

— Эй, Армен, Грикор!.. Ко мне, скорей!.. Я новое озеро нашел.

Сердце Камо трепетало от радости. Он не мог оторвать глаз от сверкавшего на солнце водного зеркала. Птицы бороздили его безмятежную гладь: утки красноперые, красноголовые, черным бархатом отливающие лысухи, зеленоголовые селезни, белые цапли-чепуры, неподвижно замершие на своих длинных, похожих на жерди, ногах...

Камо увидел больших белых птиц с розоватыми крыльями и очень длинными красными ногами.

— Фламинго! — в восторге закричал Камо. До сих пор он видел этих птиц только на картинках,

«Как жаль, что нет здесь Асмик, — поглядела бы! И как поразился бы Грикор, которого удивляет каждый пустяк... Вот удивятся все в школе!» — думал он и лихорадочно шарил по карманам. Где-то у него были бумага и карандаш, и ему хотелось зарисовать расстилавшуюся перед ним картину.

Рука мальчика коснулась висевшего на груди фотоаппарата. Он обрадовался: совсем было забыл о нем! И Камо торопливо начал делать снимки, прежде всего, конечно, с розовых фламинго, на длинном пути своего перелета случайно выбравших этот уголок для отдыха.

Рядом с фламинго расхаживали большие, величиной с доброго барана, белые пеликаны. Они опускали свои огромные клювы в озеро и с изумительным проворством выуживали рыбу, а потом, высоко подкинув добычу в воздух, ловили ее на лету.

«Пеликаны подбрасывают рыбу, чтобы заглотнуть не с хвоста, а с головы: с хвоста ее не проглотишь — упрется в горло плавниками», — подумал Камо.

Он направил фотоаппарат на бакланьи гнезда, похожие на гигантские перевернутые шапки-папахи. И у каждого гнезда — груды рыбы. «Это их заготовки впрок», — подумал Камо.

Невдалеке он заметил в камышах гнездо какой-то болотной птицы, тоже сидевшей на яйцах. К гнезду подлетел самец. Птица поднялась и улетела — вероятно, позавтракать, — а самец сел на гнездо.

«Интересно, почему домашний петух никогда не сменяет наседку? — подумал Камо, но сейчас же нашел ответ: — Должно быть, в этом нет нужды. У курицы есть хозяйка, которая ее кормит, а кто кормит эту бедную дикую птицу-мать?»

Вдруг на середине озера с душераздирающим криком взметнулась серенькая уточка. Она вытягивала голову и била крыльями, стремясь взлететь, но что-то, словно привязанная к ногам гиря, тянуло ее в глубь озерца. Вот уточка что было силы рванулась вверх, и Камо увидел, как под брюшком у нее мелькнула на мгновение блестящая спинка выдры. «Подводной лодкой» подобралась она к своей жертве... Не прошло и нескольких секунд, как там, где только что весело резвилась утка, поднимались пузыри да плавали серые перья. Пузыри лопались, расходились на воде кругами. А вскоре и их не стало, и на озере снова наступил такой мир и покой, будто ничего и не случилось.

В эту минуту, словно затем только, чтобы еще больше удивить Камо, у берега появилось плавучее гнездо, настоящее плавучее гнездо, сплетенное из камышовой листвы и водорослей. Утка или лысуха (Камо не успел хорошо разглядеть), сидевшая на гнезде, увидев мальчика, вытянула шею и собралась было взлететь. Но потом, вероятно вспомнив о своем потомстве, раздумала. Набежала небольшая волна, подхватила плавучее гнездо, и оно с его хозяйкой повернуло и поплыло назад.

Камо уверял потом, что утка сама гребла лапкой, словно веслом, но в ту минуту он так растерялся, что даже не сразу сделал снимок с этой замечательной картины, ни в одной книге им не виданной.

«Вот так птица! Она, наверно, додумалась построить себе гнездо на воде, чтобы спасти своих птенцов от хищников. А пищу добывает на ходу: мхи, побеги камыша, червей...» — мелькнуло у него в голове.

Тут подлетел к гнезду селезень, что-то принес поесть подруге и снова улетел.

«Как они заботятся друг о друге!» — с теплым чувством подумал Камо.

Неожиданно на воду легла большая черная тень. Взволнованно зашумели и попрятались в камыши птицы, беспомощно закричали бакланы. На плавучее утиное жилье упал с неба сокол.

Утка неистово кричала и отбивалась.

— Киш, киш, киш!.. — замахал руками на сокола Камо и вдруг, потеряв равновесие, покачнулся и упал на спину.

Здесь и произошло то, чего он опасался: плетеное «дно» прорвалось, и он очутился по грудь в воде.

Опоры не было. Камо ухватился за камыши, сделал попытку подтянуться, освободить ноги и выбраться на островок, но это ему не удалось. Звать на помощь товарищей он не хотел, да они, пожалуй, его бы и не услышали.

Болотистая прибрежная почва начала засасывать его все сильнее. Камо крепко ухватился обеими руками за камыши, но они гнулись и опускались, и он чувствовал уже, как холодная вода подступает к его плечам.

«Неужели тону?» — подумал Камо. Он поднял глаза. Напротив него все так же спокойно покачивалось на прежнем месте плавучее гнездо, и все так же гордо сидела на нем птица-мать.

Освобождая попеременно то одну, то другую руку, Камо начал сгибать камыши и подминать их под себя, образуя что-то вроде подушки. Но и она подавалась под мальчиком, опускалась все глубже и влекла его за собой.

— Грикор, Армен, помогите!.. — сдавленным голосом крикнул Камо и сам испугался своего голоса, своих слов: неужели он на самом деле тонет?..

Подвиг Чамбара

Голос Камо не дошел до товарищей, но они заметили тревогу Чамбара. Он визжал, беспокойно кружился в лодке, наконец выскочил на берег и кинулся в узенький проход, проломленный в камышах Камо.

— Камо в опасности! — побледнев, воскликнул Армен. — Я верю чутью собаки.

— Не упал ли он в озеро? — вздрогнул Грикор.

— Может, ему наша помощь нужна!

— Что ты вообразил! Камо такой сильный и ловкий, с ним ничего не случится, — подбадривая себя, сказала Асмик.

— Идем, Грикор! — И Армен начал пробираться сквозь камыши по следам Камо.

Грикор последовал за ним.

А вода была Камо уже по шею, давила на грудь, на спину. Мальчику казалось, что он зажат между двумя железными плитами. Они сжимают его все сильнее, мешают дыханию. Еще немного — и он задохнется... Камо и кричать больше не мог, а только чуть слышно стонал. Руки его мало-помалу ослабевали, и пальцы, сжимавшие камыши, уже не слушались.

В эту минуту кто-то крепко схватил его сзади за рукав у плеча и потянул вверх. Почувствовав за своей спиной жесткие прутья камышей, Камо, сделав усилие, повернулся, прижался к ним грудью, подтянулся и лег на них животом. «Как вовремя пришел Грикор!» — мелькнула радостная мысль.

Лежа в камышах и понемногу приходя в себя, Камо с безграничной признательностью прошептал:

— Спасибо, Грикор, милый... как вовремя ты подоспел! Минута — и я был бы на дне. Подтяни меня еще немного.

Ответа не было. Камо с усилием приподнял голову и вдруг увидел перед собой большие сияющие глаза собаки.

— Чамбар... родной!.. — ахнул Камо. — Ты это, Чамбар?., А я-то благодарю Грикора...

Чамбар радостно взвизгнул и лизнул Камо прямо в губы, В камышах забулькала вода. На помощь товарищу, с трудом продираясь в зарослях, скользя и падая, спешил Грикор.

— Камо, родненький, что с тобой? — чуть не плача, кричал он.

За Грикором шел Армен.

Вдвоем они подняли Камо и оттащили его в глубь островка, где камыши были гуще и опора надежнее.

Наломав камышей и сделав из них холмик, мальчики усадили на него Камо и сами сели рядом.

— Да, ты как следует выкупался, — сказал Грикор, снимая с Камо мокрую рубашку. — Ты ведь совсем под водой был! Как ты только выбрался?

Камо вместо ответа ласково кивнул головой в сторону собаки.

— Чамбар? — удивился Грикор. — Ну-ка, моя собачка, поди сюда, дай твою милую морду!

А Чамбар восторженно помахивал хвостом, и столько радости было в его умных глазах, будто он понимал, что говорят о нем, хвалят его...

«Водяной»

— Ну, а как же ты... — начал было Армен, но рев «водяного» прервал его.

Мальчики, побледнев, подняли головы.

Точно взволнованное взрывом, происшедшим в его глубинах, озеро всколыхнулось. В самом центре его возникли и, медленно расплываясь, уходили к берегам большие водяные круги.

— Вода раздалась, будто пещера открылась, — пробормотал Грикор, еле шевеля посиневшими от страха губами.

— А ты увидел что-нибудь? — спросил Армен у Камо.

— Водяной столб вырвался из озера...

Они говорили шепотом, словно опасаясь, что кто-нибудь их услышит.

А над озером спокойно взлетали и вновь садились на свои гнезда птицы. На них этот жуткий рев не произвел никакого впечатления: птицы, по-видимому, уже привыкли к нему. Только фламинго на том берегу тяжело взлетели в воздух и парили над водой, свесив длинные ноги.

Для них Гилли было случайной остановкой на далеком пути, и они еще, наверно, не были знакомы со всеми его причудами.

Наступило молчание. Напряженно, не спуская глаз, мальчики смотрели в ту точку озера, где, по словам Грикора, вода открылась пещерой. Любопытство, смешанное со страхом, овладело всеми. Томительно проходили минуты. Каждый легкий всплеск воды, каждый птичий крик заставлял ребят вздрагивать.

— Возьми аппарат, Армен, и держи наготове.

Сняв с себя мокрый фотоаппарат, Камо тщательно вытер его рубашкой и хотел передать Армену, но тот ласково сказал:

— Ничего, Камо, снимай сам, у тебя рука не дрогнет.

Ждать пришлось долго. Словно испытывая терпение ребят, «водяной» затих и притаился.

— Асмик осталась там одна, ей будет страшно, — сказал Грикор. — Пойдем!

— Она похрабрее тебя, — кольнул его Камо. — Тебя самого страх разбирает, вот и хочешь уйти.

Вокруг было спокойно. Казалось, в это отдаленное место никогда и не залетает ветер. По голубой глади озера плавали птицы.

Но вот снова столбом поднялась в нем вода, опять что-то ухнуло, грохнуло, и страшный голос «водяного» потряс воздух.

Грикор бегом кинулся в глубь камышей. Армен побелел как мел. Камо сжимал в руках фотоаппарат, затвор которого он все же успел нажать. А Чамбар бешеным лаем вызывал на бой невидимого врага...

Не обменявшись ни одним словом, мальчики вернулись к лодке, где их ждала бледная, встревоженная Асмик.

— Что видели? Почему Грикор без рубашки?.. Ты что, Камо, упал в воду? — забросала она мальчиков вопросами.

Но все были целы, живы, и Асмик начала успокаиваться, даже улыбнулась. Увидев, однако, кровь на руках Камо, она снова взволновалась:

— Чем ты руки порезал? Камышами? И тонул, конечно? Потому такой мокрый?.. Да, да, я по/вашим лицам вижу, что в беду попали, — говорила она, испытующим взглядом обводя взволнованные лица друзей.

— Поедем... Потом все узнаешь — ответ здесь! — Камо постучал пальцами по фотоаппарату. — Как видишь, все мы живы, здоровы, а в лодке у тебя полно яиц. Чего же ты растревожилась? — И Камо засмеялся, хотя и не совсем естественно.

По бесчисленным коридорам-протокам и бассейнам, мимо качающихся камышовых островков, по водным «проспектам», «улицам» и «переулкам» этого сказочного «города» скользила их лодка — назад, к рыбачьему домику.

Ребята находили путь по тем отметинам, которые они сделали утром на камышах.

Близился вечер. Солнце уже склонялось к закату. Озеро поминутно меняло свой цвет — становилось то золотисто-оранжевым, то зеленым. А камыши, освещаемые лучами вечерней зари, казалось, загорались, и по ним пробегали яркие огненные языки. Утки, гуси, чирки возвращались с полей в свои гнезда на волшебные острова.

Ребята не замечали красоты вечернего Гилли, мысли у них заняты были только одним: что снял Камо? И потому, добравшись до села и оставив яйца у Асмик, они сейчас же побежали к Армену.

Мать встретила Армена ласковым упреком:

— Армен, милый мой, где же ты целый день пропадал, ничего не евши?.. Глаза проглядела, тебя ожидая.

— Ничего не евши? — вмешался Грикор. — Да разве наши подружки — дикие утки могли бы позволить нам остаться голодными?

— Утки?.. Чем же вас утки накормили?

— Да своим мягоньким мясцом и большими-пребольшими яйцами.

Мать Армена только покачала головой.

— Ну, садитесь, садитесь, поешьте чего-нибудь, — позвала она детей к столу.

— Сейчас не время, мама. Нам нужно скорее проявить снимки, — нетерпеливо сказал Армен. — Ты бы пошла в ту комнату. Здесь надо будет погасить лампу.

— Сначала поешьте, потом займетесь фотографией. Почему ты так спешишь?

— Водяного сняли, того, что в озере живет, — подмигнув товарищам, ответил ей Грикор.

— Эй, сынок, ты что, шутить со мной вздумал?

— Ей-же-ей, водяного... Вот Армен покажет — поверите. Слышали бы вы, как водяной заорал от страха, когда меня увидел!

— Ну, я тушу лампу, — объявил Армен, приготовив в своей «лаборатории» все необходимое.

Пленка быстро чернела в ванночке с проявителем, слабо освещаемой красным глазком фотографического фонаря. Одно за другим вырисовывались на негативах очертания чудесных водоемов и камышовых островков озера Гилли.

Проявив пленки, закрепив и наскоро высушив их, Армен включил увеличительный аппарат и начал печатать снимки.

Затаив дыхание, ребята следили за его работой.

На одном из последних снимков они увидели наконец то озеро, которое века хранило тайну «водяного».

— Поглядите-ка, как отражаются в воде фламинго, — показал Армен на слегка искаженные озерной рябью тени.

— Ой, это и есть озеро, где живет водяной? — вскрикнула Асмик. — Дайте-ка мне как следует поглядеть. — Она наклонилась над снимком. — Сколько здесь птиц!.. А это что? Гнезда?.. Сколько же здесь гнезд!.. А это камыши... Они растут вокруг всего озера. До чего же озеро спокойное!

— Спокойное?.. Вот ты сейчас увидишь, какое оно спокойное, — сказал Армен и опустил в проявитель другой листок бумаги. — Нет, это не тот снимок, — пробормотал он. — Что это может быть, Камо? Гнездо? Какая же птица гнездится чуть ли не на середине озера? Или она приплыла сюда?

— А вы что думали, чего ради я там свою жизнь опасности подвергал?.. Знаешь, какое сокровище этот снимок?

Ребята разглядывали плавучее гнездо утки.

— До чего же любопытно! Непременно опиши, Камо, все, что ты видел, и вместе с этими снимками пошли в «Пионерскую правду».

— Обязательно, завтра же.

— А вот и оно само — чудовище! — торжественно сказал Армен, вынимая из ванночки новое изображение.

— Это и есть тот ревун, что не дает нам покоя? — спросила мать Армена, осторожно наклоняясь над фотографией.

— Он самый... Его портрет.

— Дайте-ка поглядеть... Вот так портрет! — Асмик была разочарована. Она ожидала увидеть нечто необычайное, по крайней мере что-то вроде слона или носорога. — Всего-навсего только вода вздулась, и больше ничего! — пожала она плечами.

— Ну да, прямо как большой волдырь на спине у человека, — поддержал ее Грикор. — А это волдырь на озере... Хорош водяной!

Снимок вырывали друг у друга из рук.

— А рев? А волны на озере? — спросил Камо. — Что это, по-твоему?

— Рев?.. Ну, это был настоящий рев вишапа, — ответил ему Грикор. — Только ведь это он на меня орал. Знал, что я пришел с него шкуру содрать. Думал, напугает. Нашел кого пугать — не на таковского напал!

— И ты на самом деле не испугался? — простодушно спросила Асмик.

— Если я скажу «испугался», ты мне разве поверишь?

— Нет, он не испугался. Он в это время только о тебе и думал. Боялся, не испугалась ли ты, и хотел скорее к тебе вернуться, — сказал, смеясь, Камо.

— Правда. Как только водяной заревел, я к тебе побежал. Ну, думаю, девочка со страху умерла.

— Вот так вишап! — разочарованно протянул Армен. — Его ли мы еще сняли? Ни то ни се... Стоило мучиться!

— Ну, завтра увидим. Посмотрим, что Арам Михайлович скажет, а с нас на сегодня хватит, — сказал Камо. — Армен, принеси завтра все эти снимки в школу. Выберем место в кабинете краеведения, развесим их и напишем: «Уголок юных натуралистов». И все объяснения, конечно, дадим. А теперь все по домам. Спать!

Увлекательный план

Утром Камо и Армен пошли со снимками к секретарю сельской партийной организации, своему учителю естествознания Араму Михайловичу. Вскоре прибежал туда и Грикор.

Мальчики рассказали обо всем, что видели: об удивительном бассейне, плавучем гнезде, проделках «водяного».

Разговор происходил на открытой, выходящей во двор веранде. Начали подходить и с интересом прислушиваться к тому, что говорили ребята, соседи учителя.

Камо вынул из кармана набросанную им новую карту озера Гилли и развернул ее на столе.

— А в этом дот бассейне ревет наш вишап, — сказал Армен, показывая снимок, на котором были видны фламинго, пеликан, подкинувший в воздух рыбу, и плавучее гнездо.

— Ну, а что же вызывает рев, вы узнали? — спросил учитель, рассматривая карту.

— Вот то, что мы видели, — ответил Камо и достал увеличенный снимок с «портретом «водяного».

— Своими глазами видели, как вода столбом поднялась, — вмешался Грикор. — Не правда ли, Камо?

— Да, — кивнул головой Камо.

На снимке не было ничего похожего на тот высокий водяной столб, который видели ребята на озере. То ли в своих рассказах они преувеличивали, то ли у них действительно создалось такое впечатление. Может быть, Камо долей секунды позже нажал затвор аппарата. На снимке, который лежал сейчас на столе, была видна лишь светлая невысокая выпуклость.

Учитель внимательно изучал снимок.

— Вы уверены, — спросил он, — что это связано со звуками, которые мы постоянно слышим? С ревом водяного?

— Я стоял с аппаратом в руках, — сказал Камо, — когда вода вдруг рванулась кверху, будто сразу тысяча человек снизу дунули. Вот тогда-то и раздался рев, и вода взволновалась и начала расходиться кругами.

— Будто подул кто снизу? — спросил один старик. — Ну. значит, правда, когда говорят — вишап. Сидит на дне и дует.

— А если белый буйвол заревет под водой, вода так не поднимется? — спросил другой старик.

— Ну что такое белый буйвол! — возразил первый. — Куда ему так подбросить воду! Ему не по силенкам. Конечно, это вишап.

— Попробуй влезь под воду и дуй. Разве вода не забулькает, пузырей не пустит?

Наивные замечания стариков вызывали у всех снисходительные улыбки. Словно из глубины веков доносились эти голоса — так были они чужды.

В разгар спора на веранде появился дед Асатур.

Выпрастывая ручку кинжала, запутавшуюся в его длинной бороде, старик поглядел на снимок и сказал почтительно:

— Так вот он какой, наш водяной!.. Это он ревет?.. А как же у него нет ни рта, ни рогов?

— Почему у него должны быть рога? — удивился Армен.

— Да ведь говорят, что у сатаны обязательно должны быть рога... Почем я знаю... — неуверенно говорил дед. — Ну и львиное сердце у моего внука! — просияв, добавил он и поправил висевшие на груди медали. — Кто бы, кроме моего внука, решился с дэва фотографию снять!.. Чей он внук? — И дед, схватившись за кинжал, гордо обвел всех взглядом.

Похвальба деда Асатура вызвала у всех улыбку. Только учитель, глубоко задумавшись, казалось, ничего не слышал.

— Все это вздор, — сказал он наконец, — никакого сатаны нет, пора и старикам перестать в него верить. Стыдно в наши дни верить в чертовщину! Но то, что происходит на озере, очень интересно. Тайну эту надо объяснить, а помочь нам в этом может только наука... Похоже на то, что где-то под водой пробиваются подземные газы. Запаха таза вы не почувствовали?

— Нет, никакого запаха мы не чувствовали, — сказал Камо. — Только будто ветром подуло.

— Да, тут что-то непонятное. Попробуем написать в Академию наук. Снимок приложим и попросим прислать экспедицию — обследовать озеро Гилли... Да, вы говорите — много яиц собрали? — обратился учитель к Камо. — Зачем же вы разоряете гнезда водяных птиц? Это недопустимо.

— Мы не разоряем гнезд, — ответил задетый за живое Камо. — Мы ведь ферму устраиваем.

— Какую ферму, зачем?

Камо смущенно умолк. На помощь ему пришел Армен:

— Мы хотим одомашнить водяных птиц. У них много хороших свойств.

— Ну, а какие же хорошие свойства у водяных птиц? — допытывался Арам Михайлович.

— Ты что ребят к стенке прижимаешь? — вмешался дед Асатур, шутливо хватаясь за кинжал. — Разве они не правду говорят? Возьми, к примеру, гуся: дикая птица, а крупнее нашей домашней, армянской. Смешай с домашней — и вся порода станет крупной, и холод выдержит, и корм будет находить легче.

— Ну, юные натуралисты, что скажете вы? — испытующе глядя на Камо, спросил учитель.

Камо просительно посмотрел на Армена. «Помоги уговорить», — казалось, говорил его взгляд.

— Знаете что, Арам Михайлович, — несмело начал Армен, — я прочитал в одной книге, что на свете есть семьдесят восемь видов диких уток. Сколько же из них одомашнено? Кажется, одни кряквы. А вот дед говорит, что среди диких уток много очень хороших пород. Не так ли, дедушка?

Дед Асатур утвердительно кивнул головой. Армен, приободрившись, продолжал:

— Вот, например, красная утка. Она и красивая и крупная. А утка серая?.. Ну, какую еще назвать?..

Старый охотник поспешил на помощь мальчикам.

— Арам-джан, — сказал он, — дети хорошее дело начали. Вот они яйца чирка принесли. Разве с мясом чирка мясо домашней утки сравнишь? У чирка оно мягкое, нежное, как у куропатки. Плохо разве, если у нас во дворах заведутся чирки? Будем по одному, по два ощипывать — и в плов...

Грикор, до этого слушавший молча, рассеянно, при слове «плов» встрепенулся, оживился и, не попросив слова, вмешался:

— А что, разве плов с черной водяной курицей хуже?.. Прошлой осенью я одну палкой убил. И сама поджарилась на своем жиру, и на картошку хватило, да еще с добрый стакан осталось: такая жирнющая была птица!.. И ничем ведь не хуже домашней курицы.

В конце концов диких птиц совсем захвалили. Казалось, что у них только и есть одни хорошие качества.

Арам Михайлович, как преподаватель естествознания, конечно, знал, что человек в течение веков добился больших успехов в деле разведения домашней птицы. Но знал он также и то, что в жестокой борьбе за существование дикие птицы выработали много ценных свойств, например способность довольствоваться в трудное время незначительным количеством корма, стойкость к холоду...

— Хорошо, — согласился он наконец, — некоторые свойства диких птиц, конечно, следует использовать. Пух дикого гуся, например, замечателен — мягок и нежен. Даже перья дикого гуся и те ценятся дороже, чем перья домашнего.

— Ну, принял нашу сторону! — прошептал Камо на ухо Армену.

— Но, — медленно, словно подбирая слова, продолжал учитель, — одомашнивание дикой птицы — дело большое, серьезное. Вам оно не по силам.

Ребят точно холодной водой окатили.

Чувствуя, что начатому делу грозит провал, Асмик взволнованно дернула за рукав мать, которая только что пришла и тихо стояла в уголке:

— Мама, ты же говорила, что в бабушкиной деревне много диких уток дома разводят... Скажи об этом, мама!.. Скорее скажи!

Мать Асмик, Анаид, женщина скромная и несмелая, робко заговорила:

— Простое это дело... — сказала она. — Тут можно и без умения обойтись...

— А ну-ну, выйди-ка вперед, Анаид! — воодушевился дед Асатур. — Выйди-ка да расскажи, как ты диких птиц приучаешь. Расскажи, послушаем.

— Да о чем же рассказывать?.. Сами знаете, меня в Личк замуж выдали из того села, что за озером, из Гомадзора. Там недалеко Зангу из озера вытекает. Перед нашим селом река раньше выходила из берегов и разливалась. Там болото было в мои детские годы. Теперь все по-другому: Зангу в тоннель забрали, болото высохло, камышовник выгорел...

— Ты, Анаид, про птиц расскажи, — перебил ее дед, — про Зангу мы все знаем.

— Да, — вспыхнула Ананд, — я про то сказать хотела, что тогда у нас камышовник был большой. Каждую весну к нам разные птицы прилетали и в камышах гнезда вили. А мы ходили яйца собирали и дома у себя под наседок подкладывали, птенцов выводили. Бывало, и птенцов в камышах ловили, дома выращивали. В каждом дворе у нас бегали дикие утки и гуси.

— Значит, диких птиц приучать можно? Это не выдумка? — спросил учитель.

— Ну какая же выдумка!.. Все соседи знают, можете спросить. Я и в прошлом году положила под наседку яйца диких уток. А в Гомадзоре, в нашем селе, мы многих птенцов выводили из яиц диких уток, гусей. Только это мы для себя делали, а вот теперь дети хотят для всех, для общей пользы ферму устроить, для колхоза...

— Как же вы их все-таки приучали? Неужто не улетали?

— Как приучали? Да зачем и приучать-то было! — оживилась Анаид. — Положим яйца под наседку — она и выведет утят. Вылупятся, откроют глаза, кур увидят, собак увидят, людей... Сначала будто дичатся, а потом мало-помалу привыкают. Видят — цыплята не боятся человека, не убегают, ходят за ним, ну и они тоже не боятся, кормятся из наших рук. Вот так и становятся домашними...

— Это влияние человека, — сказал Арам Михайлович. — Человек, создавая для этих птиц новую среду, постепенно заглушает в них дикие инстинкты, изменяет их в свою пользу... Анаид ведь очень принципиальный вопрос затронула: изменчивы или вечны наследственные качества?

Анаид стояла, опустив голову, красная от смущения. А учитель, который в то же время был одним из сельских агитаторов, воспользовался удобным моментом и заговорил о мичуринской науке.

— Да, — повторил он, — вопрос, затронутый Анаид, — вопрос принципиальный. Что наши, советские ученые говорят? Мичурин и его последователи? Они говорят, что свойства, полученные по наследству, могут быть изменены. Воздействуй на растение, на животное, создай для них новую среду — и ты сможешь изменить их свойства так, как тебе нужно. И новые, полезные для человека свойства растения, животного будут переданы ими последующим поколениям. В Костромской области есть совхоз «Караваево». Там советские ученые вместе с замечательными местными колхозниками-скотоводами за последние двенадцать — пятнадцать лет создали по мичуринским методам самую продуктивную породу молочного скота в мире. Коровы совхоза, дающие в год по тридцать-сорок пудов масла, давно уже оставили далеко позади себя пресловутых американских чемпионок...

— Сорок пудов масла?.. Ого-го! — поразился Грикор. Учитель сделал паузу и посмотрел на своих слушателей.

В их глазах он словно прочитал взволновавшую всех мысль: «Когда-то у колхоза Личк будут такие коровы?»

— Люди за десять лет такую породу скота вывели! — разгорячился Камо. — Неужто мы не сумеем птенцов вывести и ферму создать?

— Располагая мичуринским оружием, вы, конечна, сумеете осуществить свою затею, — согласился Арам Михайлович. — Рассказ Анаид убедил меня, что такого рода задачу мы сумеем решить здесь, у себя. Но только вы должны хорошо изучить литературу по птицеводству — она у нас есть — и действовать по указаниям районного птицевода. Что ж, приступайте к опытам. — Помолчав немного, Арам Михайлович добавил: — Только с одним условием: часть птенцов осенью вы должны непременно выпустить на волю. Надо полностью возместить тот вред, который вы нанесли природе, собирая яйца диких птиц.

— Непременно, непременно, Арам Михайлович, обещаем! — хором отозвались ребята.

— И больше гнезда не смейте разорять — пусть это будет в первый и последний раз.

Все постепенно разошлись. Остались одни наши юные натуралисты да дед Асатур.

Камо с трудом сдерживал свою радость.

— Теперь нам надо собрать наседок и достать в колхозе инкубаторы, — сказал он. — Да председатель такой строгий, разве к нему подойдешь!

— Вы его плохо знаете. Пойди и от моего имени попроси дать вам два инкубатора. Надо еще, чтобы кто-нибудь из вас поехал в районный центр и купил там аккумуляторные батареи. Вот вам на расходы. — Учитель вынул из ящика стола деньги и протянул их мальчику.

Камо густо покраснел.

— Мы сами, Арам Михайлович... — пробормотал он.

— Ничего-ничего, бери. Или вы не хотите меня в компаньоны по ферме принять? — засмеялся учитель.

—Аккумуляторные батареи дают мало тепла, ни к чему они. Не лучше ли согревать инкубаторы обыкновенной керосиновой лампой? — высказал свое мнение Армен.

— Лампой будет трудно... Температура должна быть равномерной, а лампа то ярче разгорится, то затухнет. Если нужно, достанем несколько аккумуляторов, соединим их в батарею, энергии будет больше. Если инкубатор маленький, его можно согреть аккумулятором.

— Да, но энергии аккумуляторов хватает всего на несколько дней, — возразил Армен.

— Это верно. Поэтому нам нужно иметь наготове несколько аккумуляторных батарей. Начнет в инкубаторе падать температура — сейчас же можно будет подставить заряженную батарею. А те, что мы используем, нам на машинно-тракторной станции зарядят.

— Ну, зачем на станции! Это и у нас в колхозе можно сделать — есть же у нас и грузовик и легковая машина, — сказал Камо.

— Можно, конечно, но вам ведь много аккумуляторов потребуется, — сказал Арам Михайлович. — Я поговорю с директором машинно-тракторной станции. Попробую убедить его дать нам их побольше.

— Арам Михайлович, а водяной? — спросил Армен.

— Пошлем письмо и снимок в Ереван, попросим учены?; помочь нам разобраться в этом вопросе. Может быть, пришлют геолога. Пока же в часы, свободные от уроков, займитесь птичьей фермой. Это дело, надеюсь, вам удастся.

Ребята согласились с Арамом Михайловичем. Однако и в эти дни и в последующие мысли Армена упорно возвращались к тайне озера. «Что же все-таки там делается? Что вызывает эти звуки?» — думал он.

Ребята расстались с учителем в веселом настроении. Но не успели они выйти за ворота, как Арам Михайлович вернул их:

— Я забыл спросить вас о самом главном: где же будут плавать ваши утки и гуси? Им ведь вода нужна!

— Да, — задумчиво ответил Камо, — это верно, вода нужна. В селе у нас с водой плохо. Нам это и в голову не пришло. Не вырыть ли нам небольшой пруд и наполнить его водой из нашей речки?

— Это можно сделать. Устроим комсомольско-пионерский субботник, — согласился учитель.

— Ох, как хорошо будет! — обрадовался Грикор. — Mы туда и рыб напустим... И рыб разведем! — шепнул он на ухо Асмик.

Учитель улыбнулся:

— Развести разведете, а выловить и съесть не успеете. Ведь пока рыбки ваши подрастут, вода в речке высохнет и пруд обмелеет.

— Да, пруд наш недолго будет жить, — сказал Камо, — в жаркие дни высохнет... Но все же мы его выроем!

Председатель

Вечером Камо зашел в правление колхоза.

Председатель Баграт и Арам Михайлович, сидя за столом, о чем-то вполголоса беседовали.

Камо в нерешительности остановился на пороге.

Увидев мальчика, Баграт и Арам Михайлович обменялись многозначительными взглядами.

— Ты уже пришел, Камо? Это хорошо. Выкладывай свои мысли председателю. Я свое слово уже сказал. — И, пожав председателю руку, учитель вышел.

Баграт был плотно сложенный, мускулистый человек, всегда серьезный и сдержанный. Широкая колодка орденских ленточек, украшавшая его грудь, говорила о том, что Баграт неплохо сражался за Родину. Из-под густых черных бровей на Камо глянули черные суровые глаза.

Выслушав спокойное и серьезное объяснение мальчика, председатель в раздумье долго барабанил пальцами по столу.

— Хм... — сказал он наконец. — А если твои птицы улетят, расходы ты оплатишь?

— Не улетят. Мы им подрежем крылья... Это большое дело, товарищ Баграт. Арам Михайлович говорит, что мы решаем вопрос принципиального значения, что мы наносим сокрушительный удар по теориям буржуазных ученых...

Председатель улыбнулся в усы.

Если бы Камо больше знал людей, он мог бы сразу догадаться, что его предложение пришлось председателю по вкусу.

— Ладно, — сказал Баграт, — вы свое дело делайте. — Он улыбнулся, как показалось Камо, немного насмешливо, но уже серьезно спросил: — Так чего же вы теперь хотите?

— У вас есть инкубаторы — дайте нам хотя бы два маленьких. Арам Михайлович советовал нам два просить.

— Ладно. Раз Арам Михайлович ручается за вас, можете взять. Но только обо всем, что будете делать, говорите нам. Спрашивайте у нас. Здесь есть власть. Село не без хозяина.

Камо повернулся и хотел уйти, но председатель остановил его:

— А в школьной комсомольской организации ты ставил на обсуждение вопрос о ферме?

— Когда же я мог это сделать, дядя Баграт?.. — попытался оправдаться Камо.

— Ну хотя бы информировал, — прервал его председатель. — Хорошо, сегодня же соберу ребят. Спасибо, дядя Баграт, за инкубаторы!..

В тот же вечер Камо рассказал комсомольцам о создании птицеводческой фермы. Затем выступил Армен.

— Так же как Мичурин, который получал гибриды от плодовых деревьев и создавал новые сорта плодов, можем и мы посредством гибридизации и воспитания птенцов получить новые породы птиц, — с увлечением говорил он.

Комсомольцы горячо поддержали предложение юных натуралистов. Лишь Артуш, одноклассник Камо, остался недоволен. Он не решился выступить на собрании, но выразил свое негодование потом, когда оно кончилось.

— Разве среди нас нет никого с головой? Почему нас вздумал учить какой-то мальчишка из Еревана? — возмущался он.

Камо, действительно, приехал из Еревана. Мать его, дочь Асатура, вышла замуж за ереванца и жила в городе. Когда началась война и отец Камо ушел на фронт, мать, взяв сына, вернулась в родное село Личк. Здесь ее встретили как свою, и она работала в табаководческой колхозной бригаде, а Камо продолжал учение в сельской школе. В 1946 году демобилизовался из армии и приехал в село и отец Камо, Самсон.

Самсону в селе понравилось. Баграт уговорил его, хорошего мастера-механика, остаться в селе хотя бы на время, пока Камо окончит школу, — привести в порядок кузницу и отремонтировать сельскохозяйственные машины и инвентарь. Самсон согласился.

— Ну что ж, — сказал он, — останусь и буду работать с вами. А кончит Камо школу — повезу его в Ереван, в университет.

Камо учился хорошо, нравился товарищам, его выбрали секретарем комсомольской организации. Но успехи Камо в школе и популярность среди товарищей раздражали Артуша. Он был уверен, что, не учись у них Камо, секретарем выбрали бы его, Артуша. И его грызла нехорошая зависть.

Попытки Камо образумить Артуша и установить с ним добрые отношения пока не удавались.

Поход за клушками

— Ох, уж эта Асмик! Что нам делать с нею, дедушка Асатур? — добродушно ворчала тетя Анаид. — В прошлом году одна курица всего девять уточек вывела, а сколько же это теперь наседок понадобится?.. Что-то много ты задумала птенцов выводить.

— Не беспокойся, мама, наседок мы найдем. Вот и дедушка Асатур одну даст, он пообещал. Правда, дедушка?

— Правда, правда, как на такое дело не откликнуться!.. Обязательно у моей старухи наседку отнимем. И к другим в курятники заберемся: сейчас в каждом доме куры клохчут. А где же твой прошлогодний выводок, внучка? Цел? Покажи-ка, что там за диковинка!

— Но, дедушка Асатур, как же я тебе их покажу? Они целый день на речке плавают. Если увидишь мраморных — значит, наши, таких ни у кого нет... Дедушка, помоги наседок достать! Тебя любят в селе, тебе не откажут... Все поверят, — упрашивала деда Асмик.

— Ну, пойдем, внучка, пойдем, — согласился дед. — Пойдем сначала к моей старухе.

Асмик, сияя, пошла за дедом.

— Старуха, у тебя, я знаю, одна из кур клохчет. Одолжи-ка ее этой девочке, — сказал дед жене, входя к себе во двор.

Старуха Наргиз опешила. «Зачем?» — говорил ее взгляд. Асмик показала ей крупное яйцо и сказала:

— Это яйцо дикой гусыни, бабушка. Мы подложим яйца под наседку — выйдут птенцы, пушистые, желтенькие...

— О-о-ох, ослепнуть мне! Кто же видел, чтобы яйца диких птиц под курицу клали? Новости какие! — И старуха перекрестилась.

Дед Асатур покачал головой:

— Ну, открестилась? Теперь бояться нечего — тащи наседку.

— Да что же это? — заворчала было старуха. — Я сама хотела наседку на яйца сажать. Что же нам теперь, без цыплят оставаться?

— Ну-ну, не ворчи, — говорил дед, — кур у тебя, слава богу, много — не одна, так другая наседка найдется.

— Бабушка, если у вас еще курица заклохчет, я вам яиц водяной черной курочки принесу, — сказала Асмик.

Старуха смягчилась и пошла за курицей. Асмик помогла ей поймать клушку и стояла, прижимая ее к груди, довольная и гордая.

— Старушка моя милая, молодежь наша мир чудесами наполняет. На то они комсомолом и зовутся, век им жить!.. И эти, пионеры, тоже все, что захотят, сделают. Поверь, сделают... Если живых наседок не достанут, под железную яйца положат, — говорил в это время дед Асатур.

Первая добытая наседка помогла делу. Согласилась дать школьникам наседку жена Арама Михайловича. Пришли они и к матери Грикора. Она заворчала было, но Грикор, как всегда, сумел рассмешить и умилостивить мать.

— Нани-джан [Нани-джан — мамочка милая], — сказал он нежным голосом, — я тебе целый полк птенцов приведу вместе с курицей. Дай, не бойся!

— И-и, шалый, станешь ли ты когда-нибудь таким, как Армен? — засмеялась она и открыла дверь курятника,

— Профессором?

— Путным, умным...

— Стану, стану! Время терпит. Тише едешь — дальше будешь. Куда ты торопишься? — И, выхватив курицу из рук матери, Грикор убежал.

Большой шум подняла тетка Сонá, мать Сэто. К ней ребята за наседкой и не обращались, но Сонá сочла необходимым вмешаться. Стоя на плоской крыше своего дома, она, размахивая руками, кричала:

— Я таким сорванцам, как вы, курицы не дам, не дам!..

Грикор сделал попытку утихомирить ее:

— Мы, тетка Сонá, ферму устраиваем. Понимаешь, ферму! От гусей и уток отбоя не будет... Тетка Ашхен, — обратился он к одной из женщин, — дай нам наседку дней на двадцать пять. Половину выводка подарим тебе.

— Ты дурной, станет дикая птица ждать, пока ты соберешься ее дарить! — вмешался вышедший на шум Сэто.

Дело осложнялось. Но тут неожиданно загремел бас деда Асатура.

— Эй, Ашхен, Астхик!.. Эй, бабы, девушки, несите-ка все, у кого есть, по наседке, дайте этим ребятам! Назад от меня получите. Живей, живей! Что рты разинули? — по-хозяйски командовал он.

В селе старого охотника уважали. В трудные минуты он всегда соседу на помощь придет, всегда добрый, гостеприимный. Не было в селе человека, который не попробовал бы его охотничьей добычи.

— Ну, раз дед Асатур говорит, значит, есть какой-то толк в этом деле, — сказала Ашхен и пошла за курицей.

Одна Сонá продолжала шуметь на своей крыше:

— О бороде своей забыл, в детство впал!

— Эй, дочь Ато! — погрозил ей старик. — Не слышу я, что ты там мелешь, да по лицу вижу — худое. Недоброго ты рода... Погляди-ка, какие матери у этих ребят, не то что ты... Их дети и в школе первыми, и ферму вот устраивают. Ты бы лучше не бубнила, а сыном занялась, в люди вывела, человеком сделала, а то только по горам он у тебя и лазит...

Ребята пошли по домам колхозников. Асмик подробно излагала у всех дверей казавшийся фантастическим план организации птицеводческой фермы, Грикор веселил колхозниц своими шутками, а дед Асатур авторитетно поддерживал ходатайство ребят:

— Давайте, давайте, они хорошее дело затеяли!

На следующий день, как только кончились уроки, наши друзья помчались в колхозный сарай, находившийся на краю села. За ними следовала шумная толпа школьников.

«Где сажают наседок?» — слышалось со всех сторон. В этом нестройном хоре можно было расслышать и голос Артуша.

— Камо хочет свое секретарство обессмертить необычайным делом, — язвил он.

— А что же? — откликнулся один из его товарищей. — Каждый человек должен себя большим, хорошим делом показать. -

Тут из толпы вышла пионервожатая Араке:

— Камо, пусти нас, мы помогать пришли. Мы вынесли особое решение о шефстве над наседками.

— Шефы?.. Над нашими наседками?.. А ну, покажите, как вы умеете шефствовать, — засмеялся Камо. — Пожалуйте!

Араке повернулась к своим пионеркам:

— Товарищи, сюда!

Девочки вбежали в сарай и под руководством Асмик занялись клушками.

Пионерки клали в гнезда по десять — двенадцать яиц и, посадив наседок, привязывали их за ноги к колышкам. Но растревоженные клушки не соглашались приступить к исполнению своих обязанностей.

— Что здесь, обезьяну, что ли, водят? — сердито ворчал дед Асатур, отгоняя теснившихся у дверей сарая ребятишек. — Кур не видали?

— А что нам с этими яйцами делать, дедушка? — спросила Асмик, указывая на корзину с отобранными яйцами несъедобных птиц — чаек, цапель.

— Эти?.. Эти, я вам уже сказал, отдайте рыбному тресту.

— А не сберечь ли? — спросил Армен. — Мы будем кормить ими наших птенцов.

— Армен умнее всех нас, — признался Камо. — Спрячем эти яйца. Ничего лучше и придумать нельзя.

Три недели ухаживали Асмик и ее подруги за наседками. Три недели Армен, пользуясь аккумуляторами, непрерывно поддерживал равномерную температуру в инкубаторах. Три недели дед Асатур с длинным кинжалом на поясе и ружьем за плечами сторожил колхозный сарай. Каждый раз, заметив Сэто, дед грозил ему:

— Ты у меня не вертись тут, как лиса-воровка, не то шкуру сдеру!

Деда Асатура разбирало нетерпение. То и дело заходя в сарай, старик смотрел на сидящих рядами наседок, на инкубаторы и как-то раз шепотом спросил Армена:

— Скажи, Армен, а эти штуки какой ученый выдумал?

— Инкубаторы, дедушка, наши советские инженеры построили.

— Да-а... — глубокомысленно протянул дед. — И ты думаешь, они птенцов высидят?

— Инкубаторы? А как же! Обязательно высидят, дедушка. Для того они и построены. Ты так говоришь, точно в первый раз слышишь, что в нашем селе в инкубаторах цыплят выводят. Не видал разве?

— Ну, я ведь все время в полях да в горах или ночами село стерегу — некогда и посмотреть было. А слыхать — слыхал, — оправдывался дед.

Живая изгородь

Школьники села Личк проявляли все возрастающий интерес к организуемой юными натуралистами ферме.

По решению бюро комсомольской организации пионерские отряды на своих очередных собраниях обсуждали важный и неотложный вопрос: чем и как можно помочь в организации фермы диких птиц.

На собрании двух пионерских отрядов были приняты решения вырыть на берегу ручья глубокий водоем. Пионеры другого отряда вызвались нести дежурство в сарае и помогать юным натуралистам в их повседневной работе.

В одном из отрядов возник такой вопрос: чем же кормить наседок и их будущих птенцов?

Кто-то сказал:

— Колхоз даст корм. Ему возразили:

— Колхоз, конечно, даст корм, но ферму устроили мм, школьники, и мы тоже можем кое-что добыть. Зачем все от колхоза требовать? Поля полны кузнечиков, островки на Гилли — червями, мхом. Почему бы не использовать все это?

— Знаете что? — сказал один из пионеров. — Дикие утки очень любят корни камышей и молодые побеги. Можем пойти и за ними после уроков.

— А разве куры не любят муравьиных яиц? — вмешался другой.

— Ого! Ты что же, хочешь, чтобы мы из-за кур разоряли красивые города муравьев?

— «Красивые города»?.. — засмеялся первый. — Они только портят колхозные луга. Эти «красивые города» надо уничтожать: они попадают в зубцы жаток и портят их... Идем! И луга колхозные очистим от муравьиных гнезд, и яиц наберем. Знаете, какой это корм для птиц! Что может быть вкуснее!..

На одном из собраний пионервожатая Араке, потряхивая черными кудрями, сверкая глазами, спрашивала у своих пионерок:

— Ну, скажите, какая же может быть ферма без изгороди? Сарай со всех четырех сторон открыт. Разве можно в таком помещении птиц разводить?.. Вылупятся птенцы — что же, вы их в сарае держать будете? Выйдут, а тут их скотина затопчет...

— Кошки потаскают! — раздался чей-то тоненький голосок.

— Почему только кошки? Если забора не будет, и лисы придут!

— Да, но из чего же мы сделаем изгородь? — спросила одна пионерка. — Леса у нас нет, а кто нам даст железо?.. — Помолчав, она добавила: — Один тростник у нас. Разве из тростника?..

— Нет, коровы поломают, — возразила Араке. — Давайте лучше живую изгородь устроим. Будет расти, густеть, высокой станет...

— Живую?.. Как так — живую? — загудели пионерки.

— Обыкновенную... Из терновника. Выроем вокруг сарая канаву и посадим.

— А где мы терновник достанем?

— Грикор знает, он нам покажет... Грикор, — спросила Араке у вошедшего мальчика, — где терновник растет? Много терновника?

Грикор сразу сообразил, зачем понадобился терновник, и ответил им неторопливо и серьезно:

— Терновник? Сколько хотите! Много. Вот только кишка тонка его вырыть да снова посадить.

— А ты что думаешь — у пионерок моего отряда сил не хватит? — рассердилась Араке. — Ты нам только место покажи и скажи, как надо рыть, чтобы корней не попортить.

— Ого! Всё ей покажи да расскажи! Не хочешь ли еще, чего доброго, на меня нагрузить?

— Нет, доставить мы сами можем. Обвяжем веревками и дотащим, как хворост. Ты нас только сведи на Дали-даг, покажи, где растет.

Грикор любезно поклонился.

— Готов служить, — с шутливой почтительностью сказал он. — Только пусть каждая из вас возьмет по кирке и по веревке. Идем!

Под вечер, выйдя из сарая, дед стал у дверей и зорким глазом обвел колхозные поля: не забрела ли куда скотина?

На склоне горы у верхнего края села поднялось облако пыли. Оно росло и приближалось.

Старик приложил ладонь щитком ко лбу.

-Что это? — удивился он. — Зачем сегодня так рано овец домой гонят?»

Клубы пыли приближались, но их поднимали не овцы. Несколько десятков пионерок и пионеров с Араке и Грикором во главе волокли за собой колючие кусты терна.

Стряхнув с себя пыль, школьники, не отдыхая, взялись за работу: одни начали рыть канаву, другие бережно опускали в нее корневища терновника и заботливо засыпали их землей. Понемногу вокруг сарая вырастала густая, непроницаемая живая изгородь.

В разгар работы к детям подошли Баграт и Арам Михайлович. За ними шел Камо.

— Знаешь ли, — сказал председатель учителю, — у них что-то получается. Но ферму эту я оформлю только тогда, когда появятся птенцы.

— А до тех пор? — обеспокоился Камо.

— До тех пор только корм выдам… авансом. Больше ничего.

— А трудодни работникам? — шутливо спросил Арам Михайлович.

— Трудодни?.. Пока птенцов своими глазами не увижу, никаких трудодней! — делая серьезное лицо, ответил Баграт.

В колхозном сарае

«Когда же вылупятся птенцы? Не остынут ли яйца?» — только эти мысли и волновали Асмик.

До полудня в сарае дежурил и наблюдал за поведением наседок Грикор, учившийся во второй смене. После уроков его сейчас же сменяла Асмик, приходившая в сарай прямо из школы. Здесь она оставалась до вечера, здесь и уроки готовила. Но Асмик ухаживала за наседками не одна. Пионерская организация школы каждый день присылала ей на помощь девочек.

За Асмик в сарай прибегала мать.

— Ох, ослепла бы я, доченька! Ведь ты же сидишь здесь голодная... Почему не приходишь обедать? — волновалась она.

Однако, поняв, что дочку от инкубатора не оторвешь, волей-неволей бежала домой, чтобы принести ей обед.

Однажды, когда Анаид пришла в сарай с обедом для Асмик в котелке, завернутом, чтобы не простыл, в несколько полотенец, она застала дочь поглощенной наблюдениями за одной из наседок. Асмик с удивлением смотрела на курицу, которая, покинув гнездо, клювом и крыльями ворошила лежавшие в нем яйца.

— Вот так курица! — поражалась девочка. — Все яйца перебьет!.. Успокойся, успокойся, сядь! — уговаривала она наседку.

— Не беспокойся, доченька, — с улыбкой сказала мать, — так .они все делают. И они ведь матери, и они во вред своим птенцам ничего не сделают. Последи — и увидишь, что каждая наседка по нескольку раз в сутки переворачивает в гнезде яйца.

— А зачем?.. Нельзя позволять? Я так хорошо укладываю яйца, а они их переворачивают... Уложу, уйду в школу, а приду назад — всё кувырком! — говорила Асмик.

— Да разве выйдут из яиц цыплята, если ты запретишь наседкам яйца переворачивать? — усмехнулась мать.

Асмик удивленно подняла брови.

— Ох, и непонятливая у меня дочка! Наседки затем так делают, чтобы яйцо обогревалось со всех сторон одинаково. Нельзя же, чтобы яйцо нагревалось только сверху, а снизу оставалось холодным!

— А... понимаю... — сообразила Асмик. — Ну и умные же эти куры... правда, мам? Значит, мать заботится о цыпленке и тогда, когда он еще в яйце?.. А как же яйца в инкубаторе? Нужно ли их и там переворачивать?

— В инкубаторе?.. Н-не знаю... — растерялась мать.

— Ну, об этом я спрошу у Армена, он, конечно, знает.

И Асмик, не дождавшись прихода Армена, побежала к нему домой.

— Что у тебя в книжках сказано — нужно в инкубаторе яйца переворачивать или не нужно?

— А зачем их переворачивать? — удивился Армен. — Ты чего взволновалась?

— Как «зачем»?.. Что ты на меня уставился?.. Наседки что делают? Переворачивают! Погляди, что в книжках сказано про инкубатор. Поскорее! Яйца остыть могут...

Армен в недоумении взял в руки руководство по птицеводству. Перелистав несколько страниц, он вскочил с места и выбежал на улицу.

— Да, наседки твои правы: яйца нужно и в инкубаторе переворачивать, — народу объяснил он Асмик. — Ах, голова, как это я проморгал!..

С этого дня дежурные пионеры по два раза в сутки переворачивали в инкубаторе яйца. Теперь все они обогревались равномерно.

Кто ворует яйца?

Однажды дед Асатур пришел в сарай и объявил, что он несколько дней не сможет дежурить, потому что идет на Севан с рыбаками.

Вечером Грикор появился в сарае со стареньким тюфяком в руках.

— Вот здесь я и буду спать, пока дед не вернется, — объявил он Асмик и начал взбивать сено, приготовляя себе постель в углу сарая.

— А может, и не нужно? Ведь недолго... — пыталась разубедить его Асмик.

— Нет, — твердо сказал Грикор. — Ты же сама жалуешься, что яйца гагар и чаек исчезают. Кто их ворует? Надо нам это узнать? Чем же мы наших птенцов кормить будем?

— Ничего, Грикор... Я не думаю, что яйца ворует у нас человек, — ответила Асмик. — Вор унес бы много, а пропадают пустяки — по одному, по два... Я сначала и не заметила. Ну, стоит ящик у стены... Как-то заглянула — показалось, что яиц меньше стало. Кому, думаю, нужны поганые яйца?

— Ты не подумала: кто в нашем селе, кроме Грикора, эти яйца есть станет?

— Ты ведь и на самом деле не брезгаешь: помнится, ел их на озере. Но тайком же ты есть не станешь?.. А в другой раз, — продолжала Асмик, — гляжу, еще меньше... Давай, думаю, сосчитаю. Сосчитала... Не помнишь ли, сколько мы оставили яиц на корм птенцам?

— Помню: сто шестьдесят три.

— Вот-вот, сто шестьдесят три... Считаю: сто сорок одно. И больше всего яиц чаек недостает... Кто же их ворует, как ты думаешь?

— Я выясню... Я ведь сплю, как заяц, с открытыми глазами.

* * *

В последующие дни Грикор рассказывал своим товарищам до того смешные истории, что они никак не могли разобраться, где в них правда, а где забавная выдумка.

— Ну, как тебе спалось? — спросил его однажды Камо. Перед школой он с Арменом и Асмик забежал узнать, как идут дела на ферме.

— У меня постель мягкая, — весело ответил Грикор, — но этой ночью я не спал. Одна из наших железных наседок так стонала, так скрипела всю ночь, что сердце у меня сжималось. Больна, должно быть, бедная... Армен, погляди: не повысилась ли у нее температура?.. А куры!.. Прислушался к их клохтанью — и что же слышу? «Давайте, говорят, придушим этих железных наседок! Если они будут сотня за сотней цыплят выводить, что же нам, бедным, останется делать? Погибнем... Никто больше нас на яйца сажать не станет, лишат нас материнства». Что поделаешь, просто обыкновенная материнская ревность.

Товарищи засмеялись.

— Да, — продолжал уже серьезно Грикор, — поверите вы мне, если скажу, что этой ночью я поймал воров?

— Поймал воров?.. Кто эти воры?

— Крысы.

— Придумал! Как могут крысы воровать яйца? — махнула рукой Асмик. — Я бы еще поверила, если бы ты сказал, что крыса прогрызла в яйце дырочку и высосала. А целое? Как может крыса украсть целое яйцо?

— Вот именно что целое! Так целым и уносят себе в норку: яичницу там делают для своих крысенят. И они ведь матери, и у них сердца материнские... Но слушайте, что я вам расскажу. Поглядите-ка на ящик: видите, какую они в нем сзади дырку прогрызли? Через эту-то дырку они и тащат яйца. Слышу ночью — скребут... Проснулся, прислушался. Железная наседка тяжело стонет, а перед ящиком крысы суетятся. В стене — щели, сквозь них лучи луны скользят, хорошо видно. Гляжу, крысы вокруг яйца пляшут. Они все темные, а яйцо белое, так и светится. Затаил дыхание: что дальше будет?.. А крысы — что бы вы думали? — катят яйцо. Потом одна из них легла на спину и задрала вверх лапки, а другие окружили яйцо, потом лапками, боком, головой подталкивают, поднимают его... Так и вкатили той крысе на живот. А она обхватила яйцо крепко лапками и еще прижала длинным хвостиком: ну прямо как человек, если его опрокинуть на спину, а на грудь бочонок положить...

— Выдумываешь, Грикор!

— Что за странные люди! Им правду говоришь — не верят, врешь — опять не верят, — пробормотал Грикор. — Ну, когда же я что-нибудь выдумывал? — вознегодовал он. — Не надо, не буду рассказывать, если не верите...

— Нет, нет, Грикор, продолжай! — воскликнула Асмик. — Только уж очень это необыкновенно.

— Я бы тоже не поверил, — сознался Грикор, — но ведь я же собственными глазами видел...

— Ну, ну, что же дальше было?

— А дальше вот что. Остальные крысы впряглись в эту крысу, что яйцо держала, вцепились ей в уши, ухватили за голову и потащили, как салазки... Правда, ей, должно быть, не сладко было — спинка-то терлась о землю, да что поделаешь: надо же о детках думать! Так вот, на ее животике, и въехала яичница для крысенят прямехонько в их гнездышко... Хотел я было вскочить, пугнуть воришек, да не стал. «Пусть себе, думаю, крысенята кушают на здоровье». И притворился, будто крепко сплю, чтобы не мешать им...

Ребята посмеялись над рассказом Грикора, но так и не поняли, сочинил он все это или на самом деле крысы крадут яйца.

Волнения

— Завтра будем ждать лысух. Завтра двадцать первый день, — сказал Камо.

— А могут и не вылупиться, — возразил Армен. — Они отличаются от домашних кур.

— Чем отличаются? — спросил Камо. — Асмик, ты раньше не выводила лысух?

— Нет, — покачала головой Асмик.

— Чем отличаются? — переспросил Армен. — А тем, что лысухи совсем не куриного рода. Они относятся, по принятой в науке классификации птиц, к десятому отряду — журавлеобразных, к семейству пастушковых. Их целых тринадцать видов.

— Ого, какая ученость! Да ты стал настоящим птицеводом! — засмеялся Камо.

— А как же? Раз мы устраиваем птицеводческую ферму, надо и соответствующую литературу читать... Так вот, я и говорю: трудно сказать, когда вылупятся лысухи. Об этом я ничего не нашел у Брема.

* * *

Эту ночь ребята провели в большом волнении. Камо лег, но не мог заснуть. Среди ночи он оделся и пришел в сарай. Грикор еще не спал.

— Ну что, еще не выходят? — спросил Камо.

— Нет, только что проверял.

Утром, раным-ранехонько, Асмик, Камо и Армен уже были в сарае. t

Нет, еще ни одно яйцо не проклюнуто!

— Ночью, — сказал Грикор, — я опять подслушал, как куры разговаривали. Сладенькими голосками своих цыплят звали: «Выходите, цыплятки, двадцать первый день настал... Пора, выходите, ребятки...» А цыплята из яиц отвечают: «Кто вы там такие, что нас зовете? Мы голос своих матерей знаем, вы не наши мамы...»

Но ребятам было не до смеха.

— Полно шутить! — сказал Камо. — Как бы нам узнать точно, на какой день выходят из яиц лысухи?

Позвонили районному агроному — удивился; районному птицеводу — и тот не знал...

Так, в тревоге, прожили ребята еще один день. Птенцов все нет и нет!

Грикор даже шутить перестал.

— Говорил я вам, — упрекал он товарищей, — что болтушек понаделаем! Надо было, как я советовал, сварить да съесть. Зря яйца загубили!

Грикор вынул яйцо из-под наседки, поднес к уху и потряс.

— Убил цыпленка! — с криком повисла на руке у него Асмик. — Разве так сильно трясут?.. Дай мне! — Асмик отняла яйцо у Грикора и стала рассматривать его на свет. — Порядите, в нем цыпленок... Видите, какое оно темное? Это от цыпленка темное.

— А ну послушай, дышит он? — посоветовал Грикор.

— Скорее положите яйцо назад, остынет! — забеспокоился Армен.

Прошла еще одна ночь, тревожная и длинная. Казалось, и рассвета не будет.

С зарей вся группа юных натуралистов уже была в сарае. Они осторожно приподняли наседок и осмотрели яйца. Увы, ни одно не проклюнуто! А ведь уже двадцать второй день...

Все были так огорчены, что в этот день едва ли понимали, о чем говорят учителя. «Почему так запаздывают водяные курочки?» — только и думали ребята, сидя в классе.

После занятий они снова собрались в сарае. Там уже были мать Асмик и Грикор.

Грикор обрабатывал долотом какую-то колоду, выдалбливая в ней ямку. Он торопился в школу и спешил закончить работу.

— Ты это чем занят? — спросил Камо. — Цыплята не вылупились?

— Чем занят?.. Для цыплят ванну готовлю. Вы всё: «Вылупились, вылупились?» Чего торопитесь? Вылупятся авось. Им тоже спешить некуда. Подождут, пока ванну сделаю, а то где им купаться!

— Не испортились же все яйца! — в досаде сказал Камо. Он был самым горячим и нетерпеливым.

Мать Асмик, сидевшая на стуле у одного из инкубаторов с вязаньем в руках, начала успокаивать ребят:

— Если говорят, что курица двадцать один день на яйцах сидит, это не значит, что у всех одинаково, день в день, вылупятся птенцы. Привезла я из совхоза яйца племенных кур — из них цыплята вышли на двадцать третий день. И птицевод говорил, что у племенных кур цыплята выходят позже, чем у простушек.

— Ну, а водяные куры — не племенные, что ли? Клянусь их лысыми головами — племенные! — вмешался Грикор, продолжая долбить свой чурбак.

— Может быть, наседки плохо сидят и яйца остыли? — спросила Асмик.

— Это случается, — подтвердила Анаид. — Если наседка часто бросает гнездо, чтобы поклевать, яйца могут остыть.

— А мы их очень часто кормим — в этом-то и все дело! — взволновалась Асмик. — Конечно, яйца остыли и все птенцы погибли...

— Успокойся, — сказал ей Армен. — В книге «Птицеводство» сказано, что, если наседка даже надолго покинет гнездо и яйца остынут, цыплята не погибают — только замедляется их развитие. В книге говорится, что вредно только тепло, если оно выше нормального.

— Нет, температура у нас тридцати девяти не превышала, за это я ручаюсь, — ответил Армен.

— Ну, заговорили! — подняв голову от своей «ванны», остановил их Грикор. — Вон птенцы в своих скорлупках прислушиваются к моему стуку и друг с другом перешептываются. Говорят: «Не готова же еще ванна, куда нам спешить? Ведь купаться-то не в чем».

— Да ведь и на самом деле, — опомнился Камо, — где же будут купаться наши птенцы в первые дни?.. Марш все по домам: тащите всё, что у кого есть, — корыта, тазы...

— Верно, Камо, дорогой! Гусята да утята как выйдут из яиц, так сейчас же к воде заторопятся, — поддержала его Анаид. — Пойдите принесите корыта.

Вскоре сарай был полон корыт, старых тазов, даже больших и глубоких котлов. Грикор, пыхтя, заканчивал свою «ванну».

— Ну вот теперь, — удовлетворенно сказал он, — теперь они могут бросать свои скорлупки и выходить. Пожалуйста, милости просим!

О чем сообщил Грикор

В этот день Грикор, как всегда, дежурил в сарае с утра.

В разгар уроков внимание учеников школы неожиданно было привлечено какой-то фигурой, маячившей во дворе перед окнами и делавшей странные знаки.

Камо, сидевший недалеко от окна, тоже выглянул во двор и сейчас же узнал Грикора.

Увидев Камо, Грикор, подняв руки, показал ему восемь пальцев. Лицо у него сияло. Он подпрыгивал на здоровой ноге, вытанцовывал и, сложив ладонь горстью, прикладывал ее к щеке так ласково и нежно, точно в руке у него было что-то очень хрупкое.

Камо понял. Он хотел окликнуть Армена, но, заметив строгий взгляд учителя, смутился и сел на место.

На перемене Камо с Арменом побежали вниз сообщить приятную весть Асмик.

Увидев их радостные лица, Асмик вскрикнула:

— Неужели выходят?

— Да еще как!

Не говоря ничего друг другу, ребята одинаково чувствовали, что они ни минутки больше не могут оставаться в школе, и, с разрешения Арама Михайловича, помчались в сарай.

Навстречу им выбежал Грикор.

— Птенцы, птенцы!.. — кричал он. — Батальонами, целыми батальонами выходят!

— Где они?.. Ну, подними же наседку... Ах, какие же славненькие!.. Погоди, дай мне одного! — И Асмик осторожно взяла в руки крошечного, покрытого пепельным пухом птенца с хорошеньким желтым клювиком и темно-серыми, цвета свинца, ножками. Прижав птенца к щеке, она согревала его своим дыханием.

Ребята растерялись, не зная, что делать.

У дверей сарая собралась толпа детей и женщин.

— На самом деле вылупились? — раздавались голоса.

Пробравшись через толпу, вошел в сарай дед Асатур, только что вернувшийся с Севана.

Асмик в это время открыла инкубатор. Там, в мягком, согретом аккумуляторами гнезде, копошились десятки крохотных темно-серых птенцов.

— Это чьи же, доченька? — взволновался старик.

— Водяной курочки — лысухи, дедушка, — едва сдерживая радость, ответила Асмик. — Погляди, сколько еще яиц надтреснуло! Так одна за другой и выходят...

— Что же мы теперь должны делать? — оживился дед.

— Кормить их надо.

— Сварим яйца чаек, — предложил Армен.

— Сварим, конечно, но яиц мало, все равно не хватит, — сказала Асмик.

— Не волнуйся, внучка, — успокоил ее дед Асатур, — правление колхоза поможет.

В это время к дверям сарая как раз подошли председатель с учителем.

— Дядя Баграт, ну когда же вы нашу ферму признаете? — бросилась к ним навстречу Асмик.

Суровое лицо Баграта посветлело, глаза потеплели. Каждый раз, когда Баграт встречал эту девочку, его сердце смягчалось; взгляд теплел.

Отец Асмик, Ованес, прямодушный и честный человек, рука об руку с Багратом сражался против фашистов, из одного котелка ел, а однажды в штыковом бою спас ему жизнь. На руках у Баграта Ованес и умер, отдав свою жизнь за советскую Родину в сражении на берегах Одера.

Баграт молча погладил шелковистые темно-каштановые волосы девочки и незаметно вздохнул.

Войдя в сарай, он увидел птенцов и улыбнулся.

— И впрямь вылупились! — сказал председатель. — Теперь счетовод может оформить вашу затею. А пока вот пойдите и получите обед для ваших питомцев.

Он вынул из кармана блокнот и, написав записку, дал ее Грикору. Тот торопливо побежал на склад.

Дружески беседуя, Баграт и Арам Михайлович ушли. Школьники чувствовали, что разговор идет о затеянном ими общественном деле, и лица их светились радостью.

Заведующий складом, ворча, отпустил яйца. Он не верил в удачу этого дела.

Птенцы лысухи, постукивая клювиками, ели желтки крутых яиц. а дед Асатур смотрел на них и самодовольно поглаживал бороду.

Он, казалось, помолодел лет на двадцать.

— Доченька, а когда же вылупятся гусята?

— Скоро, скоро... Вон из этого инкубатора ждем.

— А утки? — спрашивал старик.

— Чирки вылупятся, наверно, завтра-послезавтра. А в этом инкубаторе есть еще яйца и серых уток.

В последующие дни действительно начали вылупляться утята. Сарай наполнился их веселым писком.

Еще крошечные, они, завидев воду, мчались к корытам и стайками плавали и ныряли, делая вид, будто корм в воде добывают.

Кормили их только творогом и крутыми, мелко накрошенными яйцами.

Однажды, войдя в сарай, Асмик остановилась в изумлении. В углу на соломе была сложена горка яиц. Рядом на корточках сидел Грикор и пересчитывал их.

— Откуда? — спросила Асмик.

— Помнишь, крысы у нас занимали? Вот и вернули. Из уважения ко мне. Вам бы они не отдали.

— Грикор, скажи правду: где достал?

— Говорю вам: крысы постыдились своего разбойничьего поведения и назад отдали...

Так ребята и не узнали, откуда достал Грикор яйца. Разве что и на самом деле нашел крысиный склад...

— Ну-ка, посчитай, Асмик. По-моему, сколько взяли, столько и отдали. Только три штуки я им оставил, для их детенышей: жаль мне их стало, — сказал Грикор.

— Так, значит, ни одного и не съели? — удивился Камо.

— Представь себе, ни одного. У них пока крысенят нет: о будущих заботились. Подумайте только, какие сердечные родители! А вы еще презираете крыс. Я бы просто расцеловал им мордочки за добрые их сердца!

— Фу! Ты опять?.. Ох, и как же крысы ненавидят сейчас Грикора! — смеялась Асмик. — Ночью придут и загрызут его, сонного.

— Так я здесь и остался, чтобы они меня загрызли!.. Кончено, шабаш! Я свой долг выполнил. Два батальона птенцов от меня получили, мою долю? Ну и прощайте!

— Нет, Грикор, гусиным яйцам еще срок не вышел, им еще денек лежать надо. Еще на две-три ночки останься, — упрашивал его Камо.

— Ну, если секретарь комитета комсомола приказывает, подчиниться, ничего не поделаешь!

Тревожный день

Настал двадцать восьмой день.

И в тот самый момент, когда первый гусенок зашевелился ,в яйце и пробил скорлупку своим желтеньким, но уже крепким клювиком, Армен, сидевший у инкубатора и не спускавший глаз с термометра, вдруг вскочил с места и испуганно закричал.

— Асмик, температура падает! — едва переводя дыхание, сказал он.

— Как? В обоих?

— Нет, только в этом.

— Отчего?

— Энергия в аккумуляторах истощается.

— Что же теперь будет?

— Остынут яйца. Надо скорее найти новые аккумуляторы.

Асмик побежала звать на помощь Камо.

Он сейчас же прибежал в сарай.

Вдвоем с Арменом они разыскали деда Асатура и Грикора, посовещались с ними, но никакого выхода так придумать и не смогли.

Воспользовавшись отсутствием мальчиков, у сарая появились Сэто и его брат Арто. У маленького Арто в руках были лук и стрелы.

— Дай-ка я выпущу две-три стрелы через дыру в дверях. Яиц с десяток разобью, — предложил Сэто. — Пусть Асмик поплачет!

— Жаль, ведь в яйцах птенцы, — сказал Арто.

Сэто смерил его презрительным взглядом:

-- Жалко?.. А меня не жалко? За что они каждый день меня в школе шпыняют? Что плохого в том, что я по горам брожу? Ведь не попусту, а из любви... На уроки меня силком не затянут — неинтересно мне... А у тебя, Арто, мужества но хватает за брата отомстить? Эх, ты!..

Натянув лук, Сэто подкрался к сараю и выпустил сквозь щель в дверях несколько стрел.

Обливаясь слезами, из сарая выбежала Асмик, но братьев уже и след простыл.

— Неужели у вас не хватает сил одернуть этого сорванца? Поглядите-ка только, что он наделал своими стрелами! — пожаловалась Асмик подошедшим в это время Камо и Армену. — Поглядите, он курицу ранил, несколько гусиных яиц разбил...

Вернулись и дед с Грикором. Узнав о происшествии, старик возмущенно покачал головой.

— Заявим в сельсовет, — предложил Грикор.

— Мужчина должен собственной рукой расправляться с негодяями, — сказал дед Асатур. — Мужчине недостойно жаловаться.

Армен задумчиво покачал головой:

— На него надо повлиять, тут силой ничего не поделаешь.

Камо усмехнулся:

— Повлиять?.. Лаской, может быть?..

— Его надо заставить раскаяться, Армен прав, — сказала Асмик.

— По-моему, он просто раздражен, завидует нам, нашей работе. Он, пожалуй, не прочь и примириться и подружиться с нами. Его исправить можно.

— Эх, Армен! — безнадежно махнул рукой Камо. Они вошли в сарай.

— Температура пала, сердце не бьется, — сказал Грикор, пощупав инкубатор. — Он, бедный, и вправду подыхает.

Асмик чуть не фыркнула, но, посмотрев на Камо, сдержалась — такое у него было строгое лицо.

— Как же ты считал? — спросил Камо у Армена; в голосе его звучал упрек. — Ведь ты уверял, что энергии вполне хватит.

— Ошибся, должно быть.

— Если аккумуляторы поставить в автомобиль, много силы они потеряют? — неожиданно спросил Грикор, словно что-то вспомнив.

— Конечно.

— Вот так так! — воскликнул Грикор. — Что же я вам не сказал!.. Ведь те, что ты в последний раз принес, заведующий складом раньше давал шоферу.

— Как?! — вскочил с места Камо.

— Очень просто. Шофер просил дать ему аккумуляторы, а завскладом отказывал. Шофер стал требовать: «Все дело сорвется, если не пойдет машина». Ну, тогда заведующий уступил. «Бери, говорит, только верни скорее».

— Ну, теперь понятно... — мрачно сказал Камо.

— А ты Армена обвиняешь, что он ошибся в расчетах! — упрекнула Асмик Камо.

— Ведь он же ученый, разве он может ошибиться в счете? Если ошибется — лишим звания. Разве он может сосчитать неправильно? — обиделся за Армена и Грикор.

Камо набросился на Грикора:

— Что же ты не сказал нам вовремя?

— Довольно обвинять друг друга, надо скорее придумать, что делать, — вмешался Армен. — Будь здесь колхозная машина — сняли бы аккумуляторы.

— Чего ты отчаиваешься? Привезем из города, — хотел подбодрить его Камо.

— Из города?.. Пока поедете, найдете, привезете — остынут яйца... И этот, что проклюнулся, скоро умрет.

— Умрет? — всполошилась Асмик. Она схватила яйцо и начала согревать его своим дыханием. — Я не дам умереть ни одному птенчику. Ну, скорее придумайте же что-нибудь! — говорила она, с трудом сдерживая слезы.

— Дедушка, — сказал Камо, — мы тебя спрашивали — ты ничего не сказал. Неужели и ты не придумаешь, как спасти гусят?

— Не все в книгах найдешь, не всегда и дедовский опыт помогает... Я больше насчет медведей мастер. Яйцо — дело бабье. Пойдем-ка к моей старухе — у нее спросим: она много наседок за свою жизнь пересажала...

Бабушка Наргиз приняла ребят ласково и, выслушав их. спросила;

— Так сколько дней осталось?

— Один.

— Один только?..

Но прежде чем ответить детям на их вопрос, старуха, по охотничьему обычаю своего мужа, накрыла на стол и начала угощать ребят всем, что было в доме.

— Бабушка, нам не до еды: сейчас ничто в горло не пойдет. Ты нам помоги — скажи, как птенцов спасти? — упрашивал бабушку Камо.

— Кушайте, ребятки, кушайте. Все скажу. И для этого есть средство, не пугайтесь, — спокойно говорила старуха, подвигая детям тарелки с сыром. — Кушай, родненький, — повторила она, целуя Камо. — Ты давно забыл о бабушке из-за этих твоих цыплят.

— Не хочу я есть, бабушка. Ты мне скажи, как спасти птенцов? — нетерпеливо твердил Камо.

Старуха улыбнулась. Ее доброе маленькое худенькое лицо покрылось тонкой сеткой морщин.

— Ну, — сказала она, — есть такой способ. Если некоторое время подержать яйца за пазухой или под мышками — вылупятся. Бывает и так: выведет курица несколько цыплят, займется ими и оставшиеся яйца бросает — не желает досиживать. Несколько раз я такие яйца у себя за пазухой донашивала.

— Ну, ученый брат; что ты скажешь на это? — спросил Камо у Армена.

— - По-моему, это не противоречит науке. Для выведения цыплят нужна только равномерная теплота, ничего больше. Но в книгах говорится, что температура должна доходить до тридцати девяти градусов, а нормальная температура у человека не превышает тридцати семи... Как же так, бабушка?

— В ваших градусах я ничего не понимаю, милый мой, — спокойно ответила бабушка. — В последний день цыпленок — уже готовая птица, ему уже дышать воздухом надо, бегать, есть. Теплоты человека для него довольно. А градусов я не знаю... Знаю только, что согреешь на груди — обязательно выйдут, выживут.

— Верно, верно! — поддержал бабушку Армен.

— Значит, так и сделаем. Асмик, собирай школьников! — приказал Камо.

Видя Камо и его товарищей озабоченными, школьники почувствовали, что произошло что-то неладное.

— Что случилось? — тревожно спрашивали они. Камо кратко сообщил о том, что случилось на ферме.

— Для спасения жизни гусят вы должны по нескольку часов продержать под мышками яйца, — сказал он.

Необычное предложение это сначала всех крайне удивило. Его готовы были принять за шутку.

— Как так? Стать наседками? — спросила одна маленькая насмешница и фыркнула.

Все засмеялись.

Но тут взволнованно заговорила Асмик:

— Надо спешить, надо спешить! Нельзя опаздывать — ведь там умирают маленькие беспомощные птенцы! Умоляю вас... — Голос у Асмик задрожал.

Волнение, охватившее ее, передалось всем. Школьники, за минуту перед тем весело шутившие, посерьезнели.

— Ну, чего же мы ждем? — раздался звонкий голос с. — Идем, идем спасать гусят!

Дети бросились к колхозному сараю.

— Будьте осторожны, не раздавите яйца у себя под мышками, — предупреждала всех Асмик. — Если не вылупятся — духом не падайте: могут немного запоздать.

— Горе тому, кто раздавит яйцо! - — грозно хмурил брови Грикор.

— Опозорились мы перед селом... — ворчал дед Асатур. Все же и он, спрятав на груди несколько яиц, понес их своей старухе.

— Бери, Наргиз, бери... Ничего не поделаешь: раз ошиблись, надо исправить ошибку, — сказал дед жене. — Да ты бы пошла к детям, показала, как надо делать, а не то всех гусят передушат.

...Асмик и сама не спала всю ночь к матери не давал уснуть.

— Мам, опять стукнул... Ну почему же не выходит? — то и дело говорила она.

Чтобы не уснуть, Асмик принялась читать, но вскоре книга выскользнула из ее рук и упала на пол.

Асмик в ужасе проснулась. Первой ее мыслью было: не задавила ли она птенца?

Как бы в ответ на вопрос девочки, под мышкой у нее что-то зашевелилось.

Асмик сунула руку за пазуху, нащупала и вынула обломки скорлупы, а вслед за тем извлекла и крошечное существо неуклюжее, круглое, с едва пробившимся пушком и плоским клювиком.

Беспомощное, оно до слез растрогало девочку.

— Какой славненький, какой хорошенький! — повторяла Асмик, разглядывая сидевшего на ее ладони новорожденного гусенка.

Радость

Так было в эту ночь и во многих других домах в селе Личк. У детей под мышками начинали шевелиться птенцы, слышался легкий хруст разбиваемой скорлупы, тоненький писк. Легонькие, пушистые, теплые созданьица выглядывали на свет из своих темниц.

Ну и радость же была в тот день в селе! Детям не хотелось расставаться со своими питомцами.

Они ласкали гусят, кормили крутым желтком и очень неохотно относили на ферму.

На ферме царила сумятица. Начали вылупляться гусята и у наседок.

Наседки сердито клохтали, не зная, что им делать — то ли опекать новорожденных, то ли сидеть на яйцах, ожидая запоздавших.

Их, по-видимому, удивлял странный вид цыплят: таких неуклюжих в жизни у них не было!

Начали трескаться яйца и во втором, исправном инкубаторе. Дед Асатур поглядывал на кругленьких птенцов, копошившихся в «печке», и только покачивал головой.

И так велика была радость деда, что он поспешил сейчас же домой, чтобы поделиться мыслями со своей старухой.

— Говорю тебе, Наргиз, из этой железной печки цыплята сотнями выходят, — рассказывал старик, по своей привычке все преувеличивая. — Ты подумай только, какую умную штуку выдумали! Подумай только, сколько кур освобождается от своих обязанностей: не надо им целый месяц на яйцах сидеть, не надо цыплят опекать... Пусть себе железная наседка цыплят выводит. Видишь ты, до чего наука дошла!

— Чтоб мне ослепнуть! Да разве без матери цыплят выводят? Разве без сердца душа живая родиться может?.. — возмутилась старуха.

— Что тут сердцу делать? Цыплята выходят, Анаид их кормит, ходит за ними — какая тебе еще нужна мать, какое сердце? — рассердился дед.

— Как же можно без матери? Разве без матери обойдешься? — негодовала Наргиз, как и все матери, проведшая немало бессонных ночей у колыбели своих детей.

И странно было ей слышать, что какое бы то ни было живое существо может родиться и жить без материнской ласки и заботы.

Дед заторопился назад в сарай.

Однажды ферму навестил -председатель колхоза Баграт. Увидел гусят, и в глазах у него забегали веселые огоньки. Но он и виду не подал, что рад. Наоборот, он принялся сурово отчитывать собравшихся комсомольцев:

— А ну-ка, хозяева, отвечайте! Ферму вы устроили, а о корме для птиц на зиму подумали?

— Корм мы из дому принесем, — ответил Камо.

— Из дому?.. Эх, несерьезный вы народ! Так большие дела не делаются. Там, внизу, я приказал вспахать полгектара земли. Возьмите ее. Подите на склад, вам дадут ячменя семенного. Посейте. Вот вам и корм... Ну, чего опешили? Говорю, подите к завскладом, ордер уже выписан.

Баграт повернулся, сделал несколько шагов, но опять остановился:

— Землю эту обработаете сами. Агроном поможет вам это сделать по всем правилам агрономической науки. Иначе — отберу!

Председатель ушел.

Ребята поглядели друг на друга и чуть не пустились плясать от радости.

— Ну, Армен, — весело сказал Камо. — тебе поручается организовать «посевную кампанию» и собрать такой урожай, чтобы на каждого птенца по пять килограммов ячменя получить!

— Армен не оставит моих птенцов голодными, — вмешалась Асмик. Она сказала это так ласково, что Армен покраснел.

— Конечно, — тотчас согласился он, — голодными не останутся. Ячменя вполне хватит, тем более что одного птенца из четырех мы выпустим на озеро.

— Одного из четырех? — обеспокоилась Асмик. — Почему так много?

— Не много. В прошлый раз мы собрались — тебя тогда не было — и с дедушкой Асатуром стали подсчитывать, сколько бы птенцов вышло из собранных нами яиц осенью, если бы мы не тронули этих яиц. Ну вот, подсчитали и решили, что подрос бы и остался на Гилли только один из четырех. Поэтому, чтобы отдать свой долг Гилли...

— Ой, не говори, это ужасно!.. — перебила его Асмик. — Столько забот, мучений и... выпустить!

— А природа? Ведь мы натуралисты и должны понимать... Ты погляди, Асмик, какое мы блестящее дело сделали, а ведь нас за него и браконьерами окрестили, и еще не знаю кем! Гилли получит назад полностью то, что мы взяли у него. Мы нанесли ему вред — мы его и покроем. Да у нас останется сто пятьдесят птенцов сверх того, что могло бы остаться на озере, если бы мы не взяли яиц. Что же тут нехорошего? Что могут сказать те, кто обвиняет нас в расхищении природных богатств и в браконьерстве?.. Вот, Асмик, дорогая, посмотри, чтоб у одного из четырех твоих питомцев крыльев не подрезали, Этим — лететь на юг!..

Под вечер дед -Асатур зашел на ферму. Там не было ни души. Вдруг старик заметил притаившегося за изгородью Сэто.

— А ну, убирайся-ка подальше от фермы, не то, клянусь бородой, шкуру спущу! — закричал охотник.

— Какая там ферма! — засмеялся Сэто. — Ваша ферма в реке плавает!

Дед кинулся к речке.

И в самом деле, крошечные гусята, утята, лысухи, оказавшись в своей стихии, в восторге плавали, окунались в воду, ныряли...

Наседки в ужасе бегали по берегу и на своем птичьем языке, громко кудахтая, звали на помощь. Таких странных цыплят они никогда еще не видали!

Весело смеялись сбежавшиеся школьники. Шутник Грикор на ручной тележке с грохотом провез мимо них инкубаторы.

— Дорогу, дорогу! — кричал он. — Железная наседка спешит на помощь своим птенцам!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Севан сегодня и завтра

Читатель, проезжая в июне через Семеновский перевал, ты не сможешь сдержать восхищения, увидев озеро Севан. Как бы ты ни спешил — остановишься, чтобы насладиться несравненной красотой водной лазури, покоящейся в объятиях гор. Прекрасен Севан в это время года! Всегда обнаженные и мрачные горы вокруг озера в июне одеваются в пышный зеленый наряд, украшаются несчетным множеством цветов. И, когда смотришь на Севан, два резко различающихся в своей окраску тона радуют глаз: безграничная голубая ширь водной глади и уходящая от берегов озера вверх, к небу, изумрудная зелень гор.

В одно июньское утро на склоне горы, нависшей над селом Личк, сидели наши герои и любовались расстилавшейся перед ними мирной картиной.

Колхозный сторож Асатур, постоянный их спутник, сидел рядом и, сжимая в коленях ружье, зорким взглядом осматривал зеленые колхозные поля пшеницы и плантации табака: не забрела ли, часом, куда-нибудь скотина? Невдалеке паслись телята, а из-за густой живой изгороди доносился разноголосый хор пестрых питомцев новой птичьей фермы.

Воздух был напоен ароматом цветов. Мелодично жужжали пчелы, неутомимо перелетая с цветка на цветок.

Над водной гладью Севана поднимались легкие, едва заметные испарения, покрывая ее тонкой, прозрачной пеленой. Казалось, мать-природа набрасывала нежнейший покров на свою любимую дочь — сказочную спящую красавицу.

Мир и покой царили вокруг, и только время от времени доносилось с Гилли зловещее: «болт... бо-олт... болт!..»

— Ну, не насмешка ли это, Армен? — спросил Камо.

— Что?

— Да то, что наше село погибает без воды, а там, внизу, ее целое море... Там земля задыхается под водой!

Армен ответил не сразу. В последние дни ребята были озабочены и печальны: начались засушливые дни.

— Что бы там ни говорили, — сказал после небольшого раздумья Армен, — вода в озеро Гилли откуда-то поступает. Ты сам подумай, Камо: откуда в Гилли так много родников, вернее — ключей? Откуда они берутся? Может быть, как раз под нашими полями есть какие-нибудь подземные воды. Раскопать бы, вывести наружу.

— Ну и придумали — воду из-под земли добывать! Вон перед вами море целое. Попробуйте, если вы такие молодцы, оттуда ее взять, — вмешался дед.

— Что ж, и возьмем! — вспыхнул Камо. — Надо построить гидроэлектростанцию, она и станет подавать нам воду... Ведь поднимают уже воду озера Айгер-лич и Зангу у села Канакер — я читал об этом.

— Да, но такие дела сразу не делаются, а вода нам сейчас нужна, — сказал Армен.

— А озеро, вместо того чтобы приближаться к нашим полям, все дальше от них уходит, — с горькой улыбкой добавил Грикор.

— Верно, и уже довольно далеко ушло, — подтвердил Камо. — На сколько упал уровень воды в Севане? Ты знаешь, Армен?

— На три метра.

— Только? И так много земли освободилось из-под воды?

— Это потому, что у нашего берега озеро очень мелко: глубина Большого Севана [Озеро Севан делится на две части: Большой и Малый Севан. Поверхность Большого Севана равна 1032 квадратным километрам] самое большее — пятьдесят метров. А через пятьдесят лет эта часть Севана и вообще перестанет существовать.

— Жаль... — вздохнул Камо. — Такая красота исчезнет!

— Нечего жалеть, тогда эти места еще лучше будут. Все эти земли покроются пышными садами, цветниками... Я подсчитал, Камо, что здесь, на новых землях, поместится сто сел.

— Ух, сто сел! — воскликнул Грикор. — Как же так?

— Очень просто. Для того чтобы привести в действие электростанции и оросить Араратскую долину, уровень озера будет понижен на пятьдесят метров...

— Ого!

— Это освободит от воды свыше ста тысяч гектаров прекрасной земли, на которой и поместится сто сел со ста тысячами жителей.

Внимание Грикора все время раздваивались. Хотелось и с товарищами побыть, принять участие в их интересном разговоре, но надо было и за телятами следить — опять их ему поручили. А телята все время пытались, негодные, уйти на берег озера, где уже высоко поднялись и колосились посевы «армянки». И Грикор, подпрыгивая на одной ноге, бежал, кидая камни, к телятам, нарушавшим запретную границу:

— Ого-го, проклятые!.. И как это они понимают, что пшеница вкуснее простой травы?

— А ведь не земля выходит из-под озера, а золото, настоящее золото! — говорил в восхищении старый охотник, глядя на молодые побеги, поднявшиеся на тех полях, где земля еще недавно была покрыта водой. — Там пшеница уже в ваш рост, ребята.

— Да, не земля, а золото! — подтвердил Камо. — А прошлогодний урожай картофеля у нас, на том берегу Севана, говорят, не имел равного в мире. Не так ли, Армен?

— Как же, чуть ли не мировой рекорд побили — восемь тысяч пудов картофеля с гектара сняли! »

— Каждая картофелина с добрую хрюшку! — восторженно подхватил Грикор.

— Такие урожаи будут каждый год на том берегу, — сказал Камо. — Дожди смыли с Дали-дага всю землю в озеро, и там образовался жирный ил. Жаль только, что эти земли тоже будут страдать от недостатка воды...

— Жалеть не о чем, — прервал его Армен. — Эти земли будет орошать озеро Гилли — ведь оно лежит выше Севана.

— А те земли, что выше Гилли, наши земли? — спросил Камо.

Ребята умолкли. Как добыть воду? Этот вопрос в течение веков занимал мысли жителей села Личк. И в течение веков оставался нерешенным: люди жили и умирали, мечтая о воде.

Не решили бы, пожалуй, заняться разгадкой этой задачи и наши герои, если бы день этот не был так ярок, и тысячи пчел не слетелись к цветам за душистым соком, и ребята не сидели бы у озера, мирно беседуя со своим старым другом, дедом Асатуром...

За диким медом

Старик долго и с видимым наслаждением прислушивался к монотонной, мелодичной песне пчел.

— Какие склады меда пропадают у нас! — со вздохом сказал он, кивнув головой в сторону обширных колхозных полей люцерны и клевера.

Камо уловил вздох деда и понял его значение.

— А не заняться ли нам и пчеловодством? — оживился он. — Скажем товарищу Баграту, чтобы он дал нам с колхозной пасеки один улей, и начнем за ним ухаживать и учиться пчеловодству.

— Вокруг полно пчел, а вы хотите у Баграта улей отнять? — удивился дед.

— Где же у нас пчелы?

— А вон, на Чанчакаре — на Пчелиной скале. Потому-то она так и называется, что там царство пчелиное. Столько меда там — душистого, сочного, как янтарь желтого, — вот только добыть его руки коротки, не дотянешься!.. Небось болтовню стариковскую слышали, будто пчельник этот дэвы устроили? Сами только медом и пользуются. И сторожей понаставили, чтобы никто чужой не пробрался. В одной из пещер, говорят, дэвы и постели свои сложили.

— Неужели туда нельзя добраться? — спросила Асмик. Накормив своих птенцов, она подсела к товарищам и прислушивалась к их разговорам.

— Идем, дедушка, идем! Ты нам хоть издали покажи эту пещеру, — взволновался Камо.

— Да ведь по тем местам ходить... — замялся дед.

— А еще кичишься: «Охотник я»! — поддразнил старика Грикор.

— Ах ты, слюнтяй, не успел из яйца вылупиться, а старых охотников на смех поднимаешь... Да я одних волков и медведей убил столько, сколько в этом стаде телят! Ты мне только покажи медведя — ружье брошу, с одним кинжалом на него пойду! Тут дело в отваге, а там — дэвы... Понимаешь, мальчишка: дэвы! Их ни силой, ни храбростью не возьмешь. Хватит у тебя ума понять это?

Как ни старались мальчики убедить старика, что никаких дэвов нет, что все это выдумки, он упрямо стоял на своем.

— Что же это, если дэвов нету? Пока вы мне не скажете, кто там стонет, в Черных скалах, ничему не поверю, — твердил дед. — Вот охотник Каро — мир его праху! — попробовал забраться в пещеру к дэвам, да упал, разбился. А какой храбрец был!

— Откуда же он знал, что там так много меда? — спросил Камо.

— Как это — откуда знал! Каро был настоящим охотником. По одному тому, как пчелы жужжат, он узнавал, сколько у них меда. Львиное сердце было у Каро. «Какие дэвы? Что за глупости!» — говорил он, вот как вы сейчас. Ну, и поднялся на вершину Чанчакара. Поднялся, привязал веревку к утесу и спустился по ней с вершины скалы к пещере. Только войти в нее не мог — вход был маленький и узкий. Что же, вы думаете, он сделал? Порохом подорвал вход. И знаете, сколько он выгреб из пещеры меда... на самом деле выгреб, лопатой?.. Четырнадцать пудов!

— Четырнадцать пудов?.. — изумился Грикор.

— Ну да, четырнадцать... Погрузил мед на ослов, привез в село. От удивления все рты пооткрывали. Кум Мукел сказал: «Каро, счастье твое, что дэвов дома не было». Каро только посмеялся. На другой день он снова отправился на Чанчакар. Ну, тут ему не повезло: дэвы были дома. Разъярились и сбросили Каро в пропасть — отомстили... С тех пор, как он погиб, никто больше не решается лазить на эту скалу. Лопата Каро так и осталась в пещере воткнутой в мед — ручка торчит наружу.

Несколько минут все молчали.

— Да, — нарушая паузу, повторил дед, — из меда торчит. Чанчакар — полный меда амбар. Кто знает, сколько сотен лет наполняют его пчелы...

— Сотен лет?.. А разве пчелы не старятся, не умирают? — наивно спросила Асмик.»

Дед ухмыльнулся:

— Этой дикой пасеке сотни лет, но пчелам не больше нескольких месяцев. Одни дряхлеют и умирают, другие, старые, роятся и улетают гнездиться в другом месте, а в улье всегда остаются молодые. Когда говорят, что пчелы роятся, это значит, что улетают старые, оставляя улей молодым. Потому-то пчелиная семья вечно молода.

— Как так? — изумился Армен. — Почему же говорят, когда пчелы роятся: «отроек отсыпает»? Молодые пчелы отделились от старых и со своей новой маткой ищут пристанища.

Дед опять самодовольно усмехнулся в усы и погладил бороду:

— Гм... — буркнул он. — Ты что же думаешь, всякий правду знает? Многие думают, что молодые пчелы из улья улетают, свою семью заводят, как у всех животных: вырастают дети, уходят от отца-матери... А вот пчела такой ошибки не делает. Если пчела выпустит из улья своих слабых, неопытных деток — не выживут, погибнут. Это тебе не волчонок, который найдет спящего зайку, ухватит за шиворот и слопает. Для него это просто. У пчелы дело потруднее. Пчелиной семье, чтобы жить, громадную стройку затевать нужно. Целый город! Склады для меда, для цветочной пыльцы, помещения для деток и разные другие... Открой-ка улей, поглядите — город, настоящий город, со своими порядками, правилами... Ну, вот теперь я вас и спрошу: кому — старим, опытным уходить новый город строить или таким, как вы, несмышленым младенцам?

— Конечно, старым, — в один голос ответили ребята.

— Так... Вот старые добровольно и оставляют молодым все свое богатство: усилье, склады воска и меда, все хозяйство, а сами улетают.

— И ничего с собой не берут? — удивилась Асмик.

— Ничегошеньки!

— А дикую пчелу можно приручить? — спросил Камо.

— Да еще как! Добудь-ка соты диких пчел с их личинками да поставь в колоду — поглядишь, какими станут домашними... Сколько раз в погоне за куницей бродил я по горам, лесам, пчел находил и приносил домой... Не я, положим, находил — куница дорогу показывала. Это ведь она каждую ночь все дупла обыскивает, находит мед, обжирается, а иной раз тут же, в дупле, и засыпает. А я иду себе по ее следам. Найду дупло, вытащу куницу и — проснуться не успеет! — пристукну. Шкурку к поясу подвешу, мед сложу в ведро, пчел — в папаху, и домой. И какие же это пчелы!

— А какая пчела лучше — дикая или домашняя? — поинтересовался Грикор.

— Как же ты до сих пор не знаешь, что домашней пчеле куда как далеко до дикой! — по охотничьей привычке, преувеличил дед. — Дикая пчела хороша тем, что мохната, — значит, легче переносит холод, — объяснял он по-своему, неученому. — Ножки у нее длиннее, крылышки длиннее — значит, может летать дольше, и ветер ей нипочем. Легче засуху переносит, голод... Почему так? Да потому, что о ней заботиться некому и она только на себя и надеется. А домашняя пчела во всем на хозяина полагается... В природе все рассчитано, предусмотрено. Вот оно как!

У Грикора засверкали глаза.

— Неужто ж я меньше куницы стою? — вскочил он с места. — Да я в ту пещеру, как кошка, залезу, всех пчел заберу — и в колхоз... Вы только рты разинете. Вставайте-ка, идем!

Дед только рукой махнул:

— Да ведь это же рядом с дверями в ад...

— Ну и пусть рядом, нам-то что!

— Дедушка, родненький дедушка, — взмолилась Асмик, — пойдем, покажи нам, хоть издали покажи...

Старика наконец уговорили.

— Ладно, идем. Только уговор: издали поглядите, — сказал дед.

Он встал и заботливо уложил бороду за пазуху. Поднялись и ребята.

Пришел пастух, и Грикор сдал ему телят. За питомцами Асмик присматривала ее мать. Правление колхоза, еще весной назначило Анаид надсмотрщицей за птицами, и теперь она была штатной сотрудницей «опытной птицеводческой фермы».

— Что мы должны взять с собой? Лопаты, веревки? — спросил Камо.

— И что-нибудь покушать, — сейчас же отозвался Грикор и заторопился домой.

— Возьми в колхозе несколько веревок, да покрепче! — крикнул вслед ему Камо.

— Заодно нам нужно будет хорошенько обследовать горы. Если бы нам не только мед найти, а и воду... — мечтательно сказал Армен.

— Вода?.. Вода — мечта. Наши деды умирали со словом «вода»... Легко сказать — «найти воду». Пойди найди! — безнадежно махнул рукой дед Асатур.

— Ну, а если мы машинами продолбим склон горы над нашим селом и дойдем до сердца горы, не найдем ли мы там источников, дающих воду озеру Гилли? — спросил Армен. — Как ты думаешь, дедушка?

— Да разве мы не провели бы воду, если бы это было можно? — рассердился старик. — Разве мы и без твоих машин там не копали? Не понимаю я, что ли? Главное — водяную жилу найти, перехватить... А вот — нету!

— Всё «нету» да «нету»... Не мы, так геологи найдут. Мы ждем их из Еревана.

Ожидая возвращения Грикора, Камо с Арменом снова горячо заговорили о воде.

Старик слушал молча, но с сомнением покачивал головой. Наконец вернулся Грикор с туго набитым дорожным мешком за плечами и киркой.

— А веревки? — спросил Камо.

— Кто мне в колхозе веревку даст? Только накричали. Но главное-то я принес — теперь Чанчакар не устоит перед нами. Поглядите-ка! — И Грикор снял с плеча свой тяжелый мешок со съестным. — Всех ваших матерей обошел, у всех забрал что было вкусного.

— Вот молодец, — засмеялась Асмик, — догадался!

— А кирку ты зачем принес? — спросил Асатур.

— Ученые без кирки по горам не лазят, — ответил Грикор серьезно. — Не видал разве?

— Ну, довольно, — скомандовал Камо. — Пошли!

Так начался их первый подъем на склоны Дали-дага, к повисшим над бездонным ущельем утесам Чанчакара — Пчелиной скалы.

«Кровь семи братьев»

Казалось, все тона радуги были отражены в этом огромном, пышном цветочном ковре, покрывавшем склоны Далидага.

Ребята остановились и в восторге любовались алыми горными маками, ярко выделявшимися на зеленом фоне трав. Желтенькие, с длинными лепестками-ресницами нарциссы опустили, словно скромные девушки, свои головки, не смей поднять глаза на незнакомых пришельцев. Одуряющий запах распространял желтый цветок, который в горах называют «ладанным». Рядом с ними рос цветок «масленый», с блестящими, точно маслом смазанными, лепестками. Суеверные старухи зачем-то кладут его в сметану, сбивая масло. Кустисто разрослись белые ромашки. Скромно прятались в траве миниатюрные желтоцветы, голубели колокольчики.

Горячее южное солнце наделило все эти цветы и травы не только приятным ароматом, но и целебными свойствами.

Простые травы, сплетаясь с дикими пряными растениями, тоже, казалось, приобретали их запахи.

— Видите эти простенькие листочки? — спросил дед. — Мы их зовем «бычий язык». На какую бы рану вы их ни положили — сразу заживет. Было как-то со мной — с утеса свалился, руку разбил. Вот этими листками и залечили. Большая у них сила! Положишь на нарыв — созреет, прорвется. Сваришь, дашь отвар больному — удушье пройдет, как ножом отрежет. Вот как!

Высоко-высоко над другими вытягивали свои длинные стебли цветы «кантафи», как их называют в Армении. Здесь, в горных районах, их сушат и хранят как лекарство.

— Скольким людям эти цветы жизнь спасли! — рассказывал дед Асатур. — Раз охотник Каро заночевал в горах, на снегу, — не хотел оленя убитого бросить. Ну, и отморозил себе легкие. Кабы не цветок — помер бы человек.

— Как же ему цветок помог? — спросила Асмик.

— А просто: заварили, как чай, дали попить горячим — вспотел, спасся.

— Как хорошо здесь! — воскликнула Асмик. — Давайте разуемся и будем бегать!

И девочка, скинув обувь, начала весело носиться по зеленым травам горного луга. Мальчики последовали ее примеру.

Неожиданно Асмик остановилась. Красивый багряный цветок привлек ее внимание.

— Это не «кровь ли семи братьев», дедушка? — спросил Камо и побежал к цветку.

Бросился к нему и Армен.

Камо уже нагнулся, чтобы сорвать цветок, но, заметив умоляющий взгляд Асмик, остановился.

— Я сорву его, я! — И Асмик осторожно с корнем выдернула цветок из земли. — Я посажу его дома. Какой чудесный!.. Правда, что это и на самом деле «кровь семи братьев», а, дедушка?

— А как же! — важно отвечал дед. — Конечно, это «кровь семи храбрецов». Цветок этот встречается только у нас, да и то очень редко. Вот уже шестьдесят лет я кружу по нашим горам, а только два раза находил его. Один раз — когда молодым был. Тогда мне Наргиз приглянулась, старуха моя. Отнес ей, подарил... В другой раз — в японскую войну. Когда это было?.. Да, доченька милая, цветок этот дома не живет — ему чистый, горный воздух нужен. Говорят, на чужой земле он умирает.

Он и в самом деле был изумительно хорош, этот цветок. Кто из художников сумел бы передать на полотне едва различимые, нежнейшие оттенки его красок!

Асмик вдыхала аромат цветка, нежно прижимала его к щекам.

— Дедушка, ты знаешь, что говорят люди об этом цветке? — спросила она. — Расскажи нам.

— Ну что ж, расскажу, доченька...

Дед сел на камень и начал набивать трубку табаком. Ребята окружили старика и затихли.

— Да... Так вот, говорят, когда-то здесь, в наших горах, курды жили. Были они разных племен, и племена эти враждовали между собой. В одном из этих племен было семь братьев, семь молодцов-джигитов. Все на конях выросли. Храбрые, красивые, с головы до ног оружием увешаны... Ну, была у тех семи братьев сестра Зарэ. Солнце говорило ей: «Зачем мне выходить, когда ты за меня людям свет и тепло даешь?» А луна так ее красоты смущалась, что и совсем не выходила, за тучками пряталась. Щеки у Зарэ — - кровь с молоком. В глазах — доброта, любовь, огонь. Брови — крылья ласточки. А стройна была, как чинара...

Дед затянулся, выпустил несколько клубов дыма и продолжал:

— Так вот и росла она, беззаботно, как джейран[Джейран — красивая степная коза, газель], как бабочка среди цветов. Всем была мила, да никто, боясь ее братьев-джигитов, и подойти к ней не смел... Соседним племенем правил Авдал-бек. Кровожадный был он человек, не раз нападал и разорял племя семи братьев. Вот прислал он к братьям своих людей, приказал сказать, что отдаст им половину своих пастбищ, стад, коней — только бы дали они ему свою сестру в жены. Дружбу свою навек обещал. Задумались братья: как быть? Все племя собралось. Думали, гадали — решили выдать девушку за Авдал-бека. Большая сила была у него, мог бед натворить, если бы отказали... Девушка, когда узнала, говорит: «Я пойду за Авдал-бека. Я этого человека не люблю, не могу любить того, кто кровь моего народа проливает, но я пойду, раз мои братья этого хотят, раз это моему племени нужно».

Услышав это, младший брат, самый горячий, вынул свой клинок и ударил им по скале. «Я, — закричал он, — свою сестру в жертву не дам! Одна на свете сестра у меня, что же — врагу ее отдать?..» Старший брат был характера осторожного, далеко вперед глядел. Он почуял опасность, старался уломать, успокоить младшего, но что толку!.. За младшим — и все средние. Решили не отдавать сестру ненавистному человеку. «Ну что ж, — сказал Авдал-бек, — коли так, силком ее возьму!» Приехал, слез с коня и всех семерых братьев на бой вызвал, на единоборство. А порядок такой: надо прежде других старшему брату драться. Смутился старший брат — человек немолодой, да еще отец большой семьи. Умирать ему не хотелось... Да тут еще вышло так: они все на открытом месте, а Авдал-бек ближе к скалам стал, у больших камней, под их защитой. Девушка увидала, что старший брат не решается, схватила свой лук, выбежала вперед, стала перед врагом и сказала... песней сказала...

И дед вдруг запел, запел по-курдски ту песню, что пропела девушка: песню-упрек старшему брату. Голос у деда был дрожаший, но пел он с большим чувством.

— Вы эту песню, конечно, не поняли, — продолжал дед, — а перевести ее слово в слово мне трудно, но я вам скажу, что она значит. «Если у меня нет старшего брата, — пела девушка, — я сама, своей кровью, сумею защитить свою честь». Услышав эти тяжкие слова, старший брат сбросил с головы колпак, положил на камень, снял с плеча свой лук. Начался поединок. Убил его Авдал-бек, погиб старший брат... Вырвала тогда сестра прядь волос из своих кос, положила на тело брата и снова запела песню. В ней она хвалила смелость и преданность брата...

И дед повторил песню девушки, полную тоски.

— Так вот, — сказал дед, окончив песню, — спела она, потом подняла лук и стрелы брата и хотела сама биться с Авдалбеком. Но тут бросился к ней второй брат. Он поцеловал сестру в лоб и заставил уйти. А сам крикнул врагу: «Эй, бесчестный, нашу кровь ты увидишь, но сестре не бывать под твоей нечистой кровлей!» Снял он свой колпак, положил на камень, натянул тетиву... Только Авдал-бек знатный был стрелок, птицу в небе находила его стрела. Зазвенела тетива, упал и второй брат. Вырвала еще прядь волос девушка, положила на тело брата и снова запела...

Спев и эту песню, дед Асатур продолжал свой рассказ. Один за другим вступали в бой с Авдал-беком братья Зарэ, один за другим гибли, и каждого из них провожала девушка своей печальной песней. В песнях этих Зарэ восхваляла мужество и смелость одного брата, нежное сердце другого, красоту и стройность третьего, добрую душу и большое сердце четвертого...

Взволнованно пел дед, и тихо плакала, слушая его, Асмик.

— Когда был убит самый последний, младший брат, — досказал дед Асатур, — Зарэ спела свою последнюю песню. Но в ней не было скорби, печали. Песня была полна гнева, звала к мести... — Дед точно помолодел: выпрямился, голос окреп, взгляд ожил, рука сжимала рукоятку кинжала. — Когда Зарэ спела, она взяла лук и стрелы братьев, надела колпак младшего, украшенный шелком, и сама вышла вперед... Какой она была в эту минуту красавицей, гордой, гневной! Авдал-бек спрятался, укрылся за камнями, но орлиный глаз девушки нашел его. Нашла его и стрела ее, стрела справедливой мести за пролитую кровь братьев... Оросила, пропитала кровь семи братьев землю, и земля родила цветок — алый, как кровь.

Окончив свой рассказ, дед Асатур снова взял в рот свою старенькую трубочку, разжег ее и долго сидел задумавшись, окутанный клубами дыма. Долго молчали и ребята. Асмик утерла слезы, встала и, подойдя к Камо, сказала:

— Дай я тебе на грудь приколю этот цветок. Мне кажется, что и ты, как джигит, сможешь защитить свою сестру.

— Сестры у меня нет. Но, если тебя обидят, сумею защитить! — ответил Камо взволнованно.

— Эх, нет у человека даже сестры, чтобы из-за нее на смерть пойти, сердце облегчить! — пошутил Грикор, хотя и у него глаза были влажны.

Все засмеялись: шутка Грикора рассеяла печаль. Ребята поднялись и, срывая цветы, прыгая и смеясь, продолжали свой путь к подножию Чанчакара.

Дед прислушивался к болтовне молодежи, к ее шуткам и вспоминал свою далекую юность. Глядя на своих спутников, он мысленно сравнивал их с цветами, украшавшими окрестные склоны. Но, пожалуй, они были скорее похожи на бабочек, перелетающих с цветка на цветок.

Солнце уже поднялось высоко, и воздух наполнился монотонным жужжанием пчел, стрекотом и гудом насекомых.

Цветы и травы благоухали. Аромат их опьянял и создавал мечтательное настроение.

Но по-прежнему где-то в камышах озера Гилли диким голосом ревел «водяной» и сгонял веселые улыбки с лиц ребят.

— Дедушка, на берегах Гилли тоже много цветов, но почему там они не пахнут так чудесно и сильно? — спросила Асмик, вдыхая аромат нарциссов, большой и пышный букет которых она уже успела собрать.

— Там сыро, доченька. Там много влаги. Где мало влаги и много солнца, там и травы и цветы душистее, — объяснил дед. — Это, доченька, и животные знают. Вот там, в равнине, полно травы, а они так и норовят сюда, где ее мало. А цветы здешние? Охотник Каро — мир его праху! — говорил, что у нас в горах есть такие цветы, что сделаешь настой, выпьешь — сразу на двадцать лет помолодеешь. Куда там порошкам вашим! — пошутил дед. — Тут всё в солнце.

Все выше поднимались в гору герои нашей повести, и весь мир, казалось им, был полон цветов и бабочек.

А внизу, весь в серебряном блеске, лежал Севан.

Тайна медного кувшина

Путь был тяжел, томила жара. Однако ребята одолели крутые склоны Дали-дага и уже приближались к подножию Черных скал.

Угрюмые утесы терраса за террасой поднимались к небу, острыми вершинами упираясь в облака.

Орлы, встревоженные появлением человека, зорко следили со своих неприступных каменных насестов за незваными гостями. Здесь, в пустынях и жутких ущельях одного из отрогов Малого Кавказского хребта, люди появлялись редко.

— Вот они, двери ада, — показал дед Асатур на темневший на одной из скал узкий вход в пещеру.

Невдалеке от скалы стоял старый-престарый дуб. В борьбе с грозными, бушующими на Дали-даге бурями он широко раскинул свои крепкие, узловатые корни, охватив ими пространство величиной с целое гумно.

Подойдя к дереву, старик остановился и сказал торжественно:

— Вот мы и дошли до границы, за которую наши деды не переступали!

— Кроме охотника Каро? — улыбнулся Армен.

— Да, только Каро и решился, за что и был наказан.

— Бедный Каро! — огорченно прошептала Асмик.

— Да, с дэвами дело иметь — не шутки шутить!

— При чем тут дэвы? — рассердился Камо.

— Как «при чем»? — обиделся дед. — А кто сбросил Каро в пропасть?..

— А кто был с Каро? — спросил Армен.

— Кто?.. Никого не было.

— Кто же тогда может сказать, что Каро дэвы сбросили, а не сам он упал по неосторожности?

Дед недовольно пожевал губами:

— Смеетесь?.. Ну, поглядите-ка сюда: а это чье дело?

Ребята подняли головы. На одной из верхних ветвей дуба висел большой медный кувшин. Его ручка глубоко врезалась в ветку дерева, как бы вросла в нее. Наружу выдавался только круглый бок сосуда.

— Что это, дедушка? — спросил Камо. — Как кувшин попал туда?

И не успел дед слова в ответ сказать, как Камо, поплевав на ладони, полез на дерево.

— Куда, внучек?.. Брось, не лезь. И дерево это и кувшин нельзя трогать — прокляты они! — взволновался дед.

Но Камо и слушать не стал. Он добрался до кувшина и начал внимательно его осматривать.

Кувшин был старый, позеленевший от дождей, от солнца, во многих местах побитый градом, помятый. Видно, много-много лет висел он на этой ветке.

— Сейчас сниму его и брошу вам! — крикнул с дерева Камо.

Но снять кувшин было невозможно. В течение долгих лет ветка росла, утолщалась, вбирала в себя ручку. По обеим сторонам ее в стволе дерева виднелся шрам от старой, давно зажившей раны.

Камо слез с дерева.

— Дедушка, откуда взялся кувшин на макушке дерева? — спросил он.

— Сказал же я — сатанинское дело. Вот что кум Мукел рассказывал... Мудрый человек был Мукел — пусть земля ему будет пухом! — всё-то он знал. Давным-давно, говорил он, случилась здесь засуха. Все вокруг пересохло. Голод приступил к своей жатве. Из нашего севанского края многие бежали в Казах — на ту сторону Дали-дага. Там леса, реки, родники. Там не знают, что такое засуха. Истомленные голодом люди с трудом взбирались по каменным, обожженным солнцем склонам горы. Дети изнывали от жажды, умоляли дать им хоть капельку воды.

С женщинами шла юная девушка, красивая, добрая, смелая. Ее звали Каринэ. Взяла Каринэ большой медный кувшин — последнее, что осталось ей на память о покойной матери, — спустилась с ним к Гилли и принесла воды детям. Подбадривая их ласковыми словами, повела вперед.

Но это было тогда, когда они еще недалеко ушли от села. А здесь Каринэ увидела: сидят под деревом женщины и не знают, как помочь детям. А в кувшине Каринэ уже не было ни капли воды. Сердце у девушки разрывалось от жалости, но не могла же она вернуться к Гилли за водой: у нее уже мало было сил и она была голодна, а путь предстоял дальний... Вот и решила она пойти в пещеру на Черных скалах.

Наши деды говорили, что там ад, что там стоит на огне большой медный котел, в котором кипят души грешников. Он-то и шумит, бурлит, клокочет... А эта девушка, Каринэ, рукой махнула: «Мало ли что говорят! Какой там ад! В горе, наверно, журчит вода. Пойду погляжу. Найду воду и детей напою, спасу». И эта отважная девушка взяла кувшин и взобралась на Черные скалы.

«Не ходи, не ходи туда — там ад!» — кричали вслед ей женщины. А Каринэ не слушала: смелая была, да и не давали ей покоя дети — пить хотели, плакали.

А в пещере — дэв... Увидел дэв Каринэ, заскрежетал зубами:

«Сколько голов у тебя, отродье человеческое, что в мое жилье входишь?»

«Я пришла горсть воды зачерпнуть для наших умирающих детей... Позволь, что тебе стоит?» — сказала Каринэ.

Тут дэв защелкал зубами и захохотал. Ведь всегда, когда с человеком беда случается, дэву радостно.

«Вот я сейчас покажу тебе воду!.. Ты мои тайны узнать хочешь? Погоди-ка, я тебя на растерзание орлам отдам!» — заревел на нее дэв. И в самом деле, взял и повесил Каринэ вместе с кувшином на верхушку этого дуба... Трудно, что ли, дэву? Захочет — рукой до неба достанет.

Женщины, сидевшие под деревом, в ужасе схватили своих детей и, напрягая последние силы, бежали из этого проклятого места. На дерево налетели орлы, заклевали девушку. Кувшин же так и остался там, чтобы люди видели и знали, что в ад не так-то просто ходить — не на мельницу!..

Наивный рассказ старика вызвал у ребят улыбку, а Асмик шептала взволнованно:

— Какая смелая Каринэ, какая добрая!..

— Нет, дедушка, об аде и говорить нечего. Какой ад, что ты еще выдумал! — покачал головой Армен. — По-моему, вот как кувшин попал на дерево... Века назад по нашей стране прошли завоеватели-турки. Они жгли и разоряли села, и население бежало в горы. В те годы это дерево было в возрасте Грикора... нет, Асмик... Беглецы, уходившие в горы, утомлялись и понемногу бросали свои тяжелые ноши. Вот и кувшин этот оставила, наверно, какая-нибудь старушка. Повесила на молодое дерево, думая, что, может быть, еще вернется и возьмет его. Но долго-долго сюда не возвращались люди. Дерево росло и все выше поднимало кувшин. И, когда люди наконец увидели его, он стал уже старым-престарым и ни на что не годным, а дуб — высоким, как сейчас.

— Так оно и было! — весело захлопала в ладоши Асмик. — И дэв тут ни при чем.

— Как — ни при чем? А это что? Видишь, как он обозлился! — И Грикор, смеясь, показал на молнию, сверкнувшую над Черными скалами.

Небо, как это часто бывает в горах, вдруг потемнело, собрались мрачные тучи, загрохотал гром. Эхо ущелий удесятерило и гулко повторило его.

Асмик вздрогнула и прижалась к Камо.

— Ну чего ты испугалась? Простой молнии? И позабыла все, чему учили тебя в школе?

Под утесами Черных скал

Ребята вышли из-под выступа скалы, куда они спрятались от грозы. Снова все вокруг дышало миром, небо прояснилось, сияло солнце.

Со стороны ущелья по Черным скалам проходило несколько параллельных длинных выступов-карнизов, словно морщины на лбу у старика.

Показав деду на один из этих карнизов, Камо спросил:

— Дедушка, куда ведет та каменная тропинка?

— Тропинка эта посреди скалы обрывается. А вон над ней другая. С той тропинки можно увидеть гнездо дэвов.

— Ну, тогда за мной! — скомандовал Камо и легко, как дикая коза, начал взбираться на указанную дедом тропку.

За ним последовали Грикор и Асмик. Шествие замыкал Армен.

— Не ходите, ребята, попадете чертям в лапы! Что же я родителям вашим отвечу! — в ужасе закричал дед и побежал вперед, пытаясь остановить детей.

— Дедушка, ты границу перешел, границу! — в притворном испуге вскинул руки Грикор.

Все засмеялись.

Старик вернулся к дереву. Он был бел как полотно. Дрожащими от волнения губами он только и мог крикнуть вслед ребятам:

— Вниз не глядите — голова закружится! Не глядите вниз!

Но ребята и сами не смотрели вниз. Они шли, прижимаясь к скале, по ее левой стороне, где вдоль каменистой тропинки попадалось много впадин и пещер — убежищ диких коз.

Камо шел уверенно, твердыми шагами и подбадривал товарищей. Армен, неохотно согласившийся на этот опасный поход, шел сзади и охранял Грикора и Асмик. Грикор, пожалуй, и пошутил бы, как всегда, но мешал страх: вот-вот подведет больная нога... В одном месте он споткнулся и едва не полетел в пропасть. Вовремя удержался, уцепившись за выступ.

Асмик перепугалась:

— У меня чуть сердце не выскочило!

— Нога моя, неладная, мешает, — печально оправдывался Грикор.

— Иди осторожнее, — упрашивала его Асмик. — А то за ручку поведу.

Чем дальше они шли, тем уже становилось ущелье. Черные скалы и скалы Чанчакара всё сближались и наконец почти сошлись. Каменные стены, с одной стороны черные, с другой — рыжие, почти отвесно спускались в глубокую пропасть. Тропинка оборвалась.

Дорогу преградил высокий гребень.

Ребята остановились и прислушались.

Из глубины Черных скал доносились странные звуки, действительно похожие на глухие стоны, а камни под ногами, казалось, вздрагивали, как будто где-то в недрах утесов, очень глубоко, работала мощная динамо-машина.

Пещера, издревле носившая название «Врата ада», находилась по ту сторону гребня, и отсюда ее не было видно.

Прижавшись к скале, ребята внимательно осматривали противоположные склоны Чанчакара.

Там были разные пещеры — и большие и маленькие. Пропасть, разделявшая две скалы, была так узка, что пещеры на той стороне были ясно видны — так, как с верхнего этажа высокого дома видны широко открытые окна такого же высокого дома на другой стороне узкой улицы.

Вдруг Камо обрадовано вскрикнул и показал товарищам на один из рыже-красных утесов. Там перед входом в одну из пещер виднелись очертания каких-то овальных предметов.

— На карасы[Карас — большой кувшин с широким горлом] похоже! — взволновался Камо.

— Пчелы, пчелы, Камо! — закричал Армен. — Погляди, какое множество пчел!

— Где, где?

— Вон, гляди. Они влетают и вылетают из каркасов: это их ульи.

Дикие пчелы, жужжа, вылетали из пещер и расщелин и черными тучами носились над рыжими утесами Чанчакара.

— Ох, сколько же, наверно, меда в этих ульях! — возбужденно говорил Грикор. — Будь у меня сейчас жердь метров эдак в двадцать, намотал бы на ее конец тряпку, ткнул в один из этих кувшинов — и назад... Как вы думаете, сколько бы я меда добывал каждый раз?.. Поглядите, поглядите — лопата охотника Каро!.. Тут каждая дыра полна меда!.. Камо, мне от радости танцевать хочется, да боюсь в ущелье свалиться.

— Не радуйся сверх меры, а не то действительно свалишься. Пожалуйста, Грикор! — в страхе сказала Асмик.

Осматривая скалы, ребята заметили еще одну пещеру, в которой тоже виднелись какие-то предметы. Из пещеры выступало наружу гладкое бревно, а чуть поглубже стоял большой котел.

Все взволновались еще больше.

— Люди... здесь жили люди! — горячился Камо. — Но как, каким путем они проникали сюда?

— Настоящее гнездо дэвов. Что здесь человеку делать? — смеясь, сказал Грикор. — Дед правду говорит: дэвы... И пчельник дэвий...

— Вот если бы сюда складную пожарную лестницу подвести и перебросить через пропасть, — фантазировал Армен, — лестница достала бы до пещеры.

— Да, — вдохновился Камо, — это был бы мост, настоящий мост!

— Вот, бедный Грикор, и пройди по этому мосту со своей хромой ногой, — печально проговорил Грикор.

Услышав разговор о мосте, Асмик, в первый раз за все их путешествие по выступу скалы, наклонилась и посмотрела вниз.

—Ох, какая пропасть! — в ужасе отшатнулась она. — Идем назад!

— Ну как же я пойду назад? — притворно захныкал Грикор. — Я от запаха меда совсем одурел. Как же я уйду, меда не попробовав?

Полные необычайных впечатлений, они молча возвращались по той же тропинке.

На обратном пути Камо нашел старую, заржавленную ружейную гильзу и взял ее с собой.

Дед Асатур нетерпеливо ожидал их, сидя в тени старого дуба.

Увидев ребят, он очень обрадовался.

— Живы? Здоровы? Ничего не случилось? — спрашивал он волнуясь. — Ну, чудо, прямо чудо — в самое логово сатаны забрались и вернулись целехоньки!

Дед был потрясен. Ребята чувствовали, что их поступок сильно пошатнул у старика веру в темные силы.

— По случаю летней жары дэвы закрыли свое учреждение — ад, — серьезным тоном сказал деду Грикор. — Сейчас они на даче — на верхушках Дали-дага. Ты видел — и земля не затряслась, и ветры не поднялись.

— Ну, расскажите, что вы там высмотрели? Разобрались в этих колдовских делишках? — немного успокоившись, спросил дед у ребят.

— Чего мы только не видали, дедушка! Чего только не видали! — подпрыгивая, восклицала Асмик. — Такие чудеса, каких никто еще не знал... Ну прямо сказка!

Ребята, перебивая друг друга, начали рассказывать деду обо всем, что они видели в пещерах.

— Все, что находится в пещерах, оставлено людьми, в этом сомневаться не приходится, — убежденно говорил Армен. — Надо только выяснить, как они поднялись туда. Это единственное «чудо», которое я хотел бы разгадать.

— А вот скажи-ка, дедушка, не ты ли обронил это, когда в молодости охотился? — спросил Камо, показывая гильз.у.

Старик внимательно осмотрел ее.

— Ведь говорил же я, что охотник Каро поднимался сюда. Значит, это он и стрелял, будь ему земля пухом! — разволновался дед. — Ну и храбрец был!.. В наших местах только у него и было такое ружье — это от его ружья гильза. В его времена люди на медведя с кремневкой ходили. Бывало, кремень упадет или не даст огня — беда! Встанет зверь на дыбы — и на охотника... Нужно мужчиной быть, чтобы в такую минуту не растеряться. А тогда медведей много было в этих горах.

— Да ведь здесь и дикие козы с трудом проходят! — изумился Камо. — Как же медведь на эти тропинки взбирался?

— На то он и медведь — мед его тянет. Одуреет от медового духа и идет...

— Как я! — засмеялся Грикор.

— Ах, Каро, Каро! Покойся в мире, Каро... Какое сердце у тебя было, каким ты был другом!.. — бормотал дед, сжимая в руках гильзу. Воспоминания взволновали его до слез.

Обмениваясь впечатлениями, они незаметно дошли до села.

Мальчики зашли к Араму Михайловичу рассказать обо всем, что они сегодня видели.

Арам Михайлович вначале слушал ребят спокойно, но понемногу волнение, охватившее Камо, передалось и ему: он встал и несколько раз прошелся по комнате.

— Ну, что же вы придумали? — спросил он ребят. — Как вы хотите попасть в пещеру?

Посмотрев на Камо, Армен неуверенно сказал: — Перекинем через пропасть пожарную лестницу... как мост...

— По лестнице подняться можно, но моста из лестницы не сделаешь. Сколько метров будет от вершины скалы до отверстия пещеры?

— Метров шестьдесят.

— Значит, надо найти или сделать веревочную лестницу такой длины и по ней спуститься сверху... Тебе, Камо, надо поехать в Ереван — ты тамошний, и тебе будет легче найти что нужно.

Арам Михайлович задумчиво потер лоб.

— Впрочем, о главном-то я и не подумал, — сказал он, остановившись перед Камо. — Ведь мы не имеем права древности трогать — значит, нам нельзя и в пещеры Чанчакара входить.

Однако, взглянув на ребят, учитель понял, что огорчил их.

— Мы идем за пчелами, какое нам дело до древностей! — нашел выход Армен.

— Ну да, только за медом! — оживился Грикор.

— Ладно, — улыбнулся учитель, — назовем наш поход «предварительной разведкой», а археологов пригласим после.

На другой день Камо выехал в Ереван.

Страна меняет облик

По этой дороге Камо не проезжал со времени войны. Многое переменилось здесь за эти годы.

От берегов озера Севан до самого Еревана шоссе шло параллельно реке Зангу, то подходя к ней, то извиваясь вдоль подножий гор, спускающихся к реке.

В ущельях раздавался скрежет машин, грохот взрываемых скал. Склон горы, по которому проходило шоссе, вздрагивал от подземных колебаний: пробивали тоннели для Зангу.

Автомобиль, в котором ехал Камо, остановился: проходил поезд. По специально построенной ветке он подвозил в ущелье Зангу экскаваторы и разные машины для строящихся станций.

Поезд прошел. Когда автомобиль выехал на гребень последнего склона, перед Камо во всей своей красоте открылась Араратская долина. С одной стороны вдоль этой долины, зеленой и плодородной, тянулись отроги Малого Кавказского хребта, с другой — параллельно им — обнимал ее хоровод армянских гор.

Далеко-далеко, в глубине горных хребтов, сверкнула зигзагообразная серебряная ленточка: это была река Араке, отделяющая Союз Советских Социалистических Республик от Ирана и Турции.

Покрытая, словно белой чалмой, облаками, далеко в небо уходила вершина Большого Арарата — высочайшей из гор Малой Азии. На ее верхних склонах серебром отливали снежные поля. Рядом с ней, похожий на сахарную голову, возвышался Малый Арарат.

— Подождите немного! — попросил Камо у шофера. — Давайте еще поглядим, что делается здесь.

Он перевел взгляд с горных вершин на Араратскую долину.

Окутанные прозрачной фиолетовой дымкой, лежали здесь, в зелени полей и садов, селения. Вперемежку с тополями, такие же стройные, протянулись к небу трубы новых завадовгигангов.

— Как жарко сейчас в Араратской долине! — сказал один из спутников Камо.

— Жарко, — подтвердил его товарищ. — Но потому-то нигде фрукты так не ароматны и не сладки, как в Араратской долине.

В это время внимание Камо привлекла новая, незнакомая ему картина.

Сбоку от шоссе из-за скалистых склонов гор вырывалась и мчалась по своему новому цементному ложу большая бурная река. Играя и пенясь, она несла свои воды Араратской долине.

— Что это за река? — с удивлением спросил Камо. — Реки здесь не было...

— Это Зангу. Ее привели сюда по тоннелям, — ответил шофер с такой гордостью, точно и сам он был причастен к строительству этих тоннелей.

Машина спускалась в долину. Еревана еще не было видно, но.уже ощущалось его дыхание.

На вершине одного из холмов, вблизи от Канакера, черные машины выбрасывали воду, которая в белой кружевной пене падала вниз.

— И этого раньше не было, — сказал Камо.

— Это водонасосная станция, — ответил ему спутник. — Электронасосы поднимают сюда воду из ущелья Зангу, а затем направляют ее по каналам на орошение новых виноградников.

«Ведь здесь совсем недавно была пустыня!..» — думал Камо.

Но он еще более был поражен, когда увидел город. На ранее безводных, каменистых, полных змей и скорпионов холмах, окружающих Ереван, теперь возвышались новые громадные постройки — заводы, фабрики. Влево от них раскинулись беленькие поселки. В молодых садах, окружающих домики, весело журчали животворные воды Зангу...

Еще один поворот — и перед путниками возник Ереван, расположенный в одном из уголков Араратской долины, с трех сторон окруженный холмами, утопающий в зелени садов.

Сердце Камо затрепетало от восторга. В Ереване он родился.

Машина остановилась. Легко спрыгнув, Камо пошел по дороге, пролегающей среди садов. С обеих сторон из-за оград с деревьев свешивались словно солнцем насыщенные абрикосы.

— Откуда ты, сыночек, из каких мест? — ласково спросила у Камо пожилая женщина, стоявшая у забора одного из садов.

— Я живу на берегу Севана.

— Севана?.. Ну, погоди, коли так, поешь абрикосов — у вас их нет. — И женщина, не обращая внимания на смущение Камо, насыпала ему полную шапку абрикосов.

Да, у них, в безлесном краю, нет ни садов, ни фруктов. Камо даже видел их редко.,

Абрикосы были сочные, душистые. Недаром их считают армянским плодом, а родиной их — Араратскую долину. Ни по вкусу, ни по аромату, ни по красоте с ереванскими не срав-,, нятся никакие абрикосы в мире...

С сердцем, полным радости, вошел Камо в Ереван.

Как быстро вырос и похорошел его родной город!

Вот на месте старой улочки в квартале глинобитных домов проходит теперь красивый проспект. По обеим его сторонам стоят большие, роскошные дома из черного, красного, розового и кремового туфа.

Город построен на пластах вулканического пепла, когдато, тысячелетия назад, покрывшего эту местность и слежавшегося цветными слоями — драгоценными туфами. Вот почему для постройки новых зданий ереванцам не нужно привозить камень издалека.

В детстве Камо часто останавливался и подолгу смотрел на работу каменотесов.

Извлеченный на поверхность, туф мягок, как дерево, его распиливают алмазными пилами, обтесывают топорами. Можно сбить гвоздями два камня в один.

Камо вспомнил, как, еще маленьким, он без труда поднимал кусок туфа в половину своего роста — так легок этот камень.

Однажды он спросил отца:

«Скажи, айрик [Айрйк — ласкательное от слова «айр» — отец], разве из такого легкого камня можно строить дома? Не развалятся они?»

Отец улыбнулся:

«Туф мягок лишь тогда, когда его только что достали из земли. С годами он твердеет, и стены из него стоят крепко...»

Камо продолжал осматривать город.

Ниже Еревана вырос в Араратской долине новый промышленный город, с рядами огромных построек, с благоустр.оенными рабочими поселками, сбегающими к ущелью реки Зангу. Одна за другой протянулись вдоль реки электростанции. По медным проводам они несли силу реки Зангу воздвигнутым в Араратской долине хлопкообрабатывающим фабрикам, консервным заводам, насосным станциям.

Электричество здесь поднимает воду озера Айгер-гёл на вершины холмов, а оттуда сбрасывает ее вниз, и вода бежит по каналам, орошая плантации хлопка и виноградники.

Зангу приводит в действие почти все промышленные гиганты, фабрики и мастерские республики. А сила Зангу — это сила вод озера Севан, накопленная в нем в течение веков.

Камо прежде всего зашел в редакцию республиканской пионерской газеты. Он давно был ее корреспондентом.

Девушка, у которой Камо спросил, можно ли видеть редактора, показала ему на дверь, ведущую в соседнюю комнату.

За огромным столом сидел, склонившись над газетой, молодой человек. Это был редактор.

Зазвонил телефон. Редактор снял трубку. Увидев Камо, он показал ему рукой на кресло.

Пока редактор говорил по телефону, Камо рассматривал его. Высокий лоб, черные волосы, темно-карие глаза и уверенный голос этого человека ему очень понравились.

— Вы откуда? — спросил редактор у Камо, положив трубку.

— Я ваш корреспондент Камо. Из села Личк на Севане.

— А, из Личка? Знаю, знаю...

Редактор с удовольствием поглядел на стройную фигуру мальчика, на его мужественное, покрытое темным загаром лицо.

— Ты выглядишь боевым парнем, — сказал он. — И корреспонденции твои всегда боевые. Ну как, отпускают вам корм для ваших птиц?

— Отпускают.

Редактор улыбнулся:

— Ну что еще? Какие там еще загвоздки у вас на ферме? Или что-нибудь новое придумали?

Камо обстоятельно рассказал ему о походе на Чанчакар, о пещерах и о том, что они там видели. Редактор, выслушав Камо, сказал:

— Ах, как интересно! Жаль, нет времени — сам бы приехал поглядеть, что это за Чанчакар, который смеет сопротивляться таким ребятам, как вы. Вся жизнь юного натуралиста должна заключаться в борьбе с природой.

Узнав, зачем Камо приехал в Ереван, редактор куда-то позвонил и сказал, что ему необходимо альпинистское снаряжение.

Собеседник, по-видимому, уклонялся от положительного ответа. Темные глаза редактора сердито вспыхивали.

— Откуда у пионеров деньги? Снаряжение дадите мне и от меня же получите обратно... Ну вот, это другое дело... Так, так... — одобрительно покачал он головой.

Наконец, положив трубку, редактор с удовлетворением сказал:

— Пойдешь и все получишь.

Затем, вызвав секретаря, он распорядился:

— Выслушайте и запишите рассказ этого юноши и подготовьте в газете страницу, посвященную птицеводческой ферме, организованной пионерами села Личк... А ты, Камо, напиши и сам статью, чтобы мы ее могли послать в «Пионерскую правду». Пусть об опыте пионеров села Личк узнает весь Союз.

Камо расспросили и записали его рассказ. Потом мальчика сфотографировали и направили в Комитет по делам физкультуры. Там ему выдали необходимое снаряжение.

В тот же вечер Камо повели во Дворец пионеров, где ему пришлось рассказать о ферме диких птиц.

Через два дня Камо возвращался домой на колхозной машине. Он вез веревочную лестницу, палки с крючьями, «кошки» и другие предметы, которыми пользуются альпинисты. С ним был также и свежий номер пионерской газеты, на первой странице которой, под крупным заголовком «Дела юных новаторов села Личк», была напечатана большая статья. В центре статьи был помещен портрет Камо.

Как попали люди в пещеры Чанчакара

Армен всю ночь проворочался в постели — впечатления минувшего дня не давали ему спать. Можно было с уверенностью сказать, что и другие герои нашей повести провели неспокойную ночь.

Наутро следующего дня Армен с Грикором пришли на ферму. Асмик не было — она погнала птенцов к пруду, на дне которого осталось немного мутной воды. Жара усиливалась. Вот уже с месяц не было дождя, и речка, протекавшая около села, высохла. Высыхал и пруд, вырытый отрядами школьников-пионеров.

Птенцы водяных птиц выросли — пришла пора подрезать им крылья. Гусята были более подвижны, проворны и решительны, чем птенцы домашних гусей. Несмотря на то что их опекали Анаид и Асмик и охранял дед Асатур, гусята вздрагивали от каждого подозрительного звука и настораживались — сказывался природный инстинкт дикой птицы. Но в пруду они вели себя так же, как и домашние гуси: «разговаривали» на своем гусином языке, порой шипели сердито, гоготали. Водяные куры-лысухи появились на свет покрытые светло-бурым пухом, с крылышками, отороченными по краям белыми пятнышками. Теперь цвет их начал заметно меняться. Они мало-помалу темнели и начинали походить на своих мамаш. Преобладающий тон их был аспидно-черный, равномерный, только более густой на голове и шее и светлый на груди и брюшке. Резко выделялись на общем темном фоне светло-красные глаза. Цвет своих родителей принимали постепенно и остальные питомцы фермы.

Воды в пруду было мало, и все птенцы в нем не умещались. Они теснились и оспаривали друг у друга лучшее место.

К Асмик подошли Армен и Грикор.

— Как ты думаешь, — спросил Армен, — должны ли мы сидеть без дела до возвращения Камо?

Асмик вместо ответа подняла за ножки издохшего утенка.

— Не волнуйся, Асмик, скоро наш ячмень созреет, — попробовал успокоить ее Армен.

— Да, «не волнуйся»... А сам ты сколько воды из пруда выпустил на ячменное поле?.. Как же я утят теперь выкупаю?.. А какие они хорошие! И как их жалко!

— Да ведь ячмень сохнет, — оправдывался Армен. — И потом, ведь этот ячмень для них же... Я не думал, что речка так быстро высохнет... Ну, да слезами тут ничего не поделаешь!

— А ты поди-ка на озеро, погляди, как там живется родственникам наших утят и гусят, как они пищат от радости, купаясь и играя в воде. Ты только на их перышки посмотри, как они горят! А наши просто запаршивели... — говорила Асмик.

Подошла Анаид.

—Армен, дорогой мой, мало у меня было бед, вы еще одну на мою голову свалили! — мягко упрекнула она мальчика. — Асмик с весны не знает ни сна, ни покоя. Только и слышу: «Ай, птенцы мои без воды остались! Ай, коршун летит, птенца унесет!..» Сядет ворона на телеграфный столб, а она уже: «Ах, она такая-сякая! Знаю, зачем она там уселась, о чем думает: птенца унести норовит!..» И зачем вы только эту ферму устраивали!.. А теперь еще и пруд высох... Как же быть?

— Ничего, тетя Анаид, не тужи. Если уж очень плохо станет, прирежем всех, съедим. Что касается этого, ты не беспокойся, — пошутил Грикор. — Ты лучше скажи: можно Асмик пойти с нами на Чанчакар?

— Эй, паренек, какие у девочки на Чанчакаре могут быть дела?.. Третьего дня вы ее тоже куда-то водили — только башмаки растрепала.

— Какие у нас там дела?.. Разве можно спокойно здесь сидеть, когда из пещер Чанчакара мед так и течет!.. Идем, Асмик.

— Дело не только в меде. Мы должны узнать, каким путем поднимались в пещеры люди, должны найти способ добыть древние вещи, оставшиеся в пещерах, — рассудительно пояснил Армен.

— В этих делах я мало что понимаю, Армен, родненький, но уж если с тобой — пусть идет. Тебе я верю, а вот этому шалопаю не верю, — со смехом добавила Анаид, глядя на Грикора.

Взяв лопаты и кирки, ребята двинулись в поход. Не успели они отойти от фермы и нескольких десятков шагов, как Грикор начал ворчать:

— Что ты, Армен, выдумал? Какие древние вещи? Еще что!.. Если за медом идем — я с вами. Если за старыми тюфяками — уж лучше телятами займусь.

— Если найдем, каким способом люди добирались до пещер, то и мед добудем и все остальное.

— Так? Тогда идет: мед — мне, горшки — вам, — засмеялся Грикор.,

Дойдя до подножия Чанчакара, ребята пошли вверх по ущелью, к тому .месту, где утесы Чанчакара и Черных скал почти сближались. Здесь их отвесные стены образовали узкий коридор, похожий на улицу в большом городе, с высокими-превысокими зданиями-небоскребами по бокам. Ребята стояли как бы на «мостовой» этой улицы и смотрели вверх, где далеко в вышине чернели пещеры.

День был жаркий. В ущелье, казалось, не было воздуха, а солнце так накалило камни, что на них нельзя было и присесть. Ребята отерли влажные от пота лица и немного передохнули.

— На верхушки этих скал и кошка не взберется. Как-то люди туда попали? — сказал Армен.

— Может быть, мост перебрасывали и переходили с Черных скал на Чанчакар? — высказала предположение Асмик.

Ребята надолго умолкли. «Что же делать? С чего начать?» — думал каждый из них.

Жалкая, вялая древесная поросль, пробивавшаяся между камнями, привлекла внимание Армена.

— Ведь это дуб, — сказал он, сорвав один листок. — Как он сюда попал?

Отбросив несколько камней, Армен копнул киркой, в двух-трех местах разрыл каменистую землю и обнажил корень полуистлевшего, когда-то, по-видимому, гигантского дерева.

Тощие зеленые побеги пробивались из-под земли, беря начало от остатков этого корня.

Армен долго, в глубоком раздумье смотрел на эти побеги. Неожиданно его лицо радостно осветилось, и, посмотрев на товарищей, он воскликнул:

— Теперь я все понял! Здесь когда-то рос дуб-великан — вот остатки его корней. Макушка дерева доходила до середины скалы, до самой Пчелиной пещеры. По дубу люди поднимались наверх, в пещеры, по дереву они подняли и свое добро.

— А почему люди переселились в пещеры? — спросила Асмик.

— Спасаясь от врагов, конечно. Я знаю, что в наших горах люди жили в почти недоступных пещерах, — ответил за Армена Грикор.

— Что же сталось с дубом? — не унималась Асмик.

— Дуб, наверно, сожгла молния. Теперь тебе понятно? Ты ведь знаешь, каков наш Дали-даг? Солнце, ясный день, и вдруг — тучи, гром, гроза. Вот погляди — снова собираются тучи...

И в самом деле, тучи, случившиеся на вершинах Дали-дага, быстро увеличивались и густели. Вскоре они покрыли все небо и плотным покрывалом нависли над Севаном. Молнии огненными бичами рассекали эту черную завесу, на мгновение оживляя своими отблесками мрачную поверхность озера.

Разразилась гроза.

Армен и Асмик успели укрыться под выступом скалы и с восторгом смотрели на ливший ручьями дождь.

— Это подарок моим птенчикам! — радовалась Асмик. — Ох, как хорошо им будет! Пруд наполнится водой... Как теперь утята и гусята будут купаться, плавать!

Они с Арменом уселись на камни, чувствуя, что скоро им из-под навеса скалы не уйти: дождь лил не ослабевая.

— Я больше не позволю брать воду из пруда для ячменного поля, — сказала Армену Асмик.

— Не позволишь? А план — с полгектара двадцать центнеров ячменя?.. Впрочем, воды теперь не нужно: после такого дождя мне ее до самой жатвы не понадобится... Грикор, чем ты там занят?

А Грикор стоял под проливным дождем, с наслаждением подставляя лицо его прохладным струям.

— Дайте освежиться! Разве от воды убегают?.. Вода — это бог в нашей земле, обожженной солнцем. Вот увидите, какая зелень появится после этого дождя, увидите, как телята наши на траву накинутся! Трава в поле даровая — будут пастись, жиреть. Осенью поведут телят на весы. Взвесят — и меня тоже попросят: «Грикор Овсепович, пожалуйте, получите и вы премию». Вот не было печали — тащись с хромой ногой за этой премией в колхозный склад и волоки ее домой! Да еще в хлеву место готовь для премиального теленка! — говорил Грикор, стараясь придать лицу пренебрежительное выражение.

— Грикор, иди сюда, ты насквозь промок, — умоляла его Асмик.

— Мне и тут хорошо!

Армен и Асмик силой втащили его под навес скалы. Здесь и сидели они, прижавшись друг к другу. А над ущельем гремел гром, короткими вспышками сверкали молнии, и на истомленную зноем и жаждой землю обильными струями лил дождь...

Поход на Чанчакар

В селе газету с портретом Камо все друг у друга из рук вырывали. Попала она наконец и к старому охотнику.

— Иди-ка, мой львенок, дай поцелую тебя! — воскликнул дед, обнимая раскрасневшегося от радостного волнения мальчика.

Доволен был и Баграт. Юные натуралисты все время ощущали его заботливое внимание, хотя держался он с ними по-прежнему сурово. Теперь ему хотелось чем-нибудь отметить этот радостный для ребят день.

— Ну что ж, — сказал он, — придется отдать распоряжение, чтобы работникам фермы учитывали трудодни.

— Мало этого, дядя Баграт: принимай в колхоз новые семьи, — вышел вперед Грикор.

Председатель колхоза поглядел на него удивленно и сказал:

— Это что еще за новости? Какие семьи? В нашем селе, мой милый, коллективизация была проведена тогда, когда тебя и на свете еще не было.

— Пчелиные семьи, дядя Баграт! С чадами и домочадцами и складами меда.

— А, с Чанчакара! — догадался Баграт. — Милости просим, пусть приходят. Только я не верю, чтобы вам удалось... Ты что? — обратился он к подошедшему бригадиру Овсепу. — Говоришь, сенокосилки и косы готовы?.. Идем. Пока своими глазами не увижу — не позволю брать в поле.

Председатель вместе с бригадиром ушел.

— Что, братья ученые, пойдем на заре? — спросил Грикор.

— Пойдем, — ответил Камо. — Не проспите. Прислушиваясь к разговору, около них вертелся Артуш.

— Подумаешь, научную экспедицию организуют! — съязвил он. — Мы, значит, жили тут дураки дураками и ничего не знали о наших древностях, а он, видите ли, приехал из города и сделал открытие...

— Что тебя тревожит? — сказал Камо, посмотрев в упор в глаза Артушу.

. — «Что, что»!.. — смутился Артуш. — Вот то, что ты бессмыслицы вбиваешь ребятам в голову.

— А ты береги свою голову... Чего злишься? Тебя не раз звали, а ты и сам не идешь и другим ребятам головы мутишь... Идем! Грикор, пойди уговори Арама Михайловича пойти с нами.

— Арам Михайлович вам не пара, — сказал Артуш. — Он человек умный.

— Это правда, он человек умный и очень серьезный и будет заниматься с нами серьезными делами. Мы, пожалуй, при его помощи найдем не только древности, а и руды, как нашли их алтайские пионеры, — сказал Камо.

— Сравнил! — усмехнулся Артуш. — Это тебе не Алтай, а Дали-даг.

— А разве ты, не знаешь, что горы Малого Кавказского хребта тоже очень богаты рудами? — спросил Камо.

— Поди добудь! Там золото только и ждет, чтобы ты пришел и взял его!

— Может быть, мы найдем там кое-что и поважнее золота... Идем!

— Не пойму, что у тебя в животе сосет? — оглянувшись, сказал Артушу Грикор. — Когда перестанет — приходи, будем работать вместе.

* * *

— Ну, пчельник у нас уже есть. Заведую им я, а дедушка — старший пчеловод, и он же сторож. Он будет по ночам охранять мед от медведя и куницы, — объявил Грикор, когда наши юные натуралисты, измученные, добрались наконец до старого дуба.

— Я дошел до дедовской границы, — сказал дед Асатур, останавливаясь под дубом. Сняв с головы папаху, он отирал ею обильно струившийся со лба пот.

— А вот сейчас ты ее перешагнешь, — улыбаясь, сказал Арам Михайлович.

— Я?.. Я перешагну границу, дальше которой не ходили мои деды?..

— Да, ты. Ты ведь уже перешел ее.

— Когда? Как?..

— Когда вошел в колхоз и стал в нем передовым человеком. Когда перестал ходить в церковь — вот уже двадцать лет. Когда вот с этими комсомольцами начал дружить... Да, дед, ты от своих дедов давно далеко вперед ушел. Перейди уж и эту границу... — И учитель, взяв старика под руку, повел его вперед.

— Ур-ра-а!.. Дедушка перешел границу! — закричали ребята и вслед за Арамом Михайловичем и стариком начали подниматься по крутой тропинке, ведущей на вершину Чанчакара.

Подъем был тяжелый. Но вот они добрались и до вершины. Дувший с Севана ветер освежил покрытые потом лица наших путников.

Севан был виден отсюда весь, от берега до берега. Воды его сначала были синими, но, когда взошло солнце, они стали светло-голубыми, а гребешки волн засверкали так, словно по широкой глади озера невидимая рука разлила поток расплавленного серебра.

Часть Севана еще казалась темной, но тучи быстро уносились на запад, и зеркало озера становилось все более прозрачным и радостным.

— Поглядите, поглядите, какая большая чайка! — вскрикнула Асмик.

— Ну что ты, это парусник рыбтреста, — сказал Армен. — А ведь и в самом деле похож на гигантскую чайку!

Суденышко неслось под белым парусом посередине озера, а за ним тянулся длинный пенистый след.

В то время как внимание ребят было занято озером, Чамбар рыскал по каменистым расщелинам, вспугивая куропаток, встречавших пением восход зари.

— Дедушка, — окликнул старого охотника Грикор и сделал вид, будто стреляет из ружья, — что ты думаешь о куропатках?

— Пусть живут: птенцы у них, — тепло улыбнулся старик.

А куропаток вокруг было так много и такой они задали концерт, что ребята заслушались и забыли о том важном деле, которое привело их на вершину Чанчакара.

— Ну, начнем! — первым опомнился Арам Михайлович.

Он внимательно оглядывал скалы, определяя их высоту. Укрепив в камнях конец веревочной лестницы, Арам Михайлович осторожно спустил ее на выступ у входа в пещеру. Вход этот был просторен и выходил на карниз шириной около четырех метров. Конец лестницы сложился на нем гармошкой.

— Ну, значит, отсюда до пещеры меньше шестидесяти метров, — сказал учитель. — Поглядите, сколько веревки осталось.

Приближался момент спуска. Тревожное чувство охватило ребят. То ли это было чувство боязни, то ли знакомое охотнику напряжение, когда с замиранием сердца он ожидает появления зверя.

Первым подошел к лестнице учитель, но Камо остановил его:

— Позвольте мне, Арам Михайлович, я спущусь раньше.

— Тебе, конечно, это легче, чем мне, — сказал учитель, оглядывая гибкую фигурку мальчика, — но я несу ответственность за всех вас и обязан спуститься первым.

— Арам, родной, а нельзя ли, чтобы никто из вас не лазил в эту проклятую пещеру? — взмолился дед. — Ведь постель сатаны как раз там сложена.

Ребята засмеялись.

— Не бойся, дедушка, — положил ему руку на плечо Арам Михайлович. — Я такие постели уже видел. Когда я был студентом, профессор Севян взял меня с собой в археологическую экспедицию. В Дзорагетском ущелье, книзу от села Агарак — это в Степанаванском районе, — пастухи показали нам одну почти недоступную пещеру, в глубине которой виднелась такая же, как на Дали-даге, горка тюфяков и одеял. С большим трудом мы добрались туда. Никаких дэвов там, конечно, не было — постели оставили люди, они когда-то, давно-давно, жили в пещере. Там со мной большая неприятность случилась: толкнул я нечаянно кладку, а она и рассыпалась в пыль... Так бывает с очень старыми вещами. До сих пор не могу забыть, как рассердился тогда профессор!..

Арам Михайлович подошел к краю скалы и поставил ногу на перекладину лестницы. Асмик отвернулась. Мальчики в волнении следили за учителем.

Переступая со ступеньки на ступеньку, Арам Михайлович спускался по лестнице лицом к скале, спиной к пропасти.

Вскоре он исчез из виду.

Лишь по тому, как дрожал конец лестницы, привязанный к утесу, можно было понять, что учитель продолжает спускаться.

Наконец лестница перестала трястись.

— Дедушка, он уже добрался! — закричал Камо и наклонился над пропастью.

Дед осторожно, держась за камни, тоже наклонился и увидел учителя.

Стоя на карнизе, Арам Михайлович надевал себе на голову сетку, защищавшую от пчел.

Отвернувшись от ребят, дед тайком перекрестился, что, однако, не укрылось от зорких глаз Грикора.

— Ну, теперь можно быть спокойными: душе Арама Михайловича сатана больше не страшен, — сказал он товарищам, лукаво покосившись на старика.

Мальчики, приободрившись, решили последовать за учителем. Но кто первый?

Тут дед Асатур выступил вперед и, положив руку на кинжал, сказал:

— Что же, по-вашему, внук охотника Асатура позволит кому-либо первым идти навстречу опасности?

Камо, смеясь, обнял деда, приподнял его, покружил и снова поставил на землю.

— Рыцарская кровь течет в жилах моего дедушки! — пошутил он.

Став на лестницу Камо быстро спустился в пещеру.

Увидев его на карнизе, Асмик радостно захлопала в ладоши и закричала: «Браво!»

Чамбар, взбудораженный необычайной прогулкой, сломя голову носился по вершине скалы, лаял и свешивался вниз, высматривая, куда ушли Арам Михайлович и Камо.

Асмик вопросительно посмотрела на товарищей: «Ну, чья же теперь очередь?»

Армен, все время пугливо сторонившийся пропасти, не выдержав этого взгляда, пошел было к лестнице, но Асмик схватила его за руку. Остановила она и Грикора.

— Ты тоже останься, Грикор, — сказала она, глядя на поврежденную ногу мальчика. — Можешь растеряться... Тебе трудно будет...

— Что? Нога?.. — поднял брови Грикор. — Ты так сладко говоришь, что, будь я без ног, и то бы спустился.

— Нет, нет, не надо! — взмолилась Асмик. — Может беда случиться...

— Вот как раз я и хочу, чтобы случилась, чтобы и другая моя нога сломалась. Пусть заноет у тебя сердечко! Начнешь жалеть, перевязывать, ухаживать, — продолжал шутить Грикор, а сам уже взялся за конец лестницы.

Асмик поглядела на него строго-престрого.

— Ну, раз ты так зло на меня смотришь, возьму да и брошусь с горы в пропасть, — сделав обиженное лицо, сказал Грикор и кинулся к лестнице.

Спустился Грикор с такой быстротой, что Асмик показалось, будто он и в самом деле бросился в пропасть.

— Ай, дедушка! — вскрикнула она и прижалась к старику.

Обеспокоился и Армен. Но через несколько минут снизу донеслись радостные возгласы Грикора:

— Голубчики мои, жизнь отдам за ваши песенки, за ваши золотые вкусненькие соты!.. Погодите-ка, всех вас в колхоз заберу...

Настала ничем не нарушаемая тишина. Затем снова послышался восторженный голос Грикора:

— Ребята, ребята! Асмик, Армен! Самое сладкое, что только есть в мире, находится здесь!.. Ну и мед! Не мед, а литое золото, и воск — не воск, а настоящий янтарь!

Грикор скрылся в пещере. Оставшиеся наверху с волнением ожидали, что будет дальше.

Через несколько минут Грикор опять появился на карнизе.

— Тут тысячу лет назад люди жили! — кричал он. — Чего-чего только у стен не навалено: горшки, кинжалы, черепа, кости... Ей-же-ей, сгори мой дом!

Вслед за Грикором из пещеры выглянул Камо и, увидев склонившиеся над пропастью головы деда Асатура и Армена, закричал:

— Идите назад, в ущелье! Мы будем опускать туда наши находки.

Воспользуемся временем, пока дед Асатур, Армен, Асмик и Чамбар спускаются со скалы, и заглянем в пещеру. Что-то нашли здесь наши герои?

В таинственных пещерах

Арам Михайлович и ребята стояли на карнизе и теперь уже вблизи рассматривали стены Чанчакара. Налево от них была видна пещера, перед которой носилась туча встревоженных пчел. Часть их перелетала на карниз и угрожающе жужжала над головами незваных гостей. Солнечный луч, упавший в Пчелиную пещеру, осветил соты, прилепленные почти у входа к одной из ее стен.

— Каким образом люди могли поднять карасы в эту пещеру? — спросил Камо у Арама Михайловича.

— Да, это и вправду загадка... — покачал головой учитель.

— Жаль, что мы не спустились ко входу на «пасеку».

— Жалеть нечего. Давайте войдем и изучим эту пещеру. Только, ребята, со всем, что бы мы ни нашли, обращайтесь осторожно, — предупредил Арам Михайлович.

— Ну, да здесь, кажется, нет ничего, — вглядываясь в сумрак пещеры, сказал Камо.

— А это что же, по-вашему? — спросил Грикор, извлекая из темного угла глиняный горшок. — Не в нем ли наши деды молоко заквашивали? Посмотрите, какой большой!.. А это что? Этим даже можно человека убить! — Грикор с торжеством вынес на свет копье с длинной рукоятью.

Взволнованный Арам Михайлович взял копье в руки.

По одному тому, как ярко загорелись в полутьме пещеры глаза учителя, мальчики поняли, что его уже не уведешь отсюда.

— Да, — сказал Арам Михайлович, — это находка важная. Давайте повнимательнее поглядим, что здесь есть еще.

— В порядке «предварительной разведки», — лукаво подмигнул Камо Грикору.

Учитель расслышал слова Камо, но не обиделся. Неведомая сила влекла его в глубь пещеры.

Вход в пещеру был широк, но чем дальше, тем больше сужался, а потолок становился ниже. Все терялось в полумраке.

— Вот и «пулемет» наших предков! — воскликнул Грикор, найдя громадный лук. — Но где же стрелы?

— Стрелы они, вероятно, выпустили во врага, — ответил учитель, поднимая пустой колчан.

Грикору приходилось ранее бывать в пещерах, и сейчас впотьмах он смело шел вперед, ощупывая стены и выступы. Вот что-то попало под ноги.

— Арам Михайлович, — крикнул он, — поглядите, что я нашел!

Учитель и Камо подошли к Грикору и осветили фонариками его находку. Это был небольшой меч с красивой резной рукоятью.

— Должно быть, княжеский, — заметил Грикор.

— Может быть, это меч сельджуков, — сказал Арам Михайлович. — Сельджуки в тринадцатом веке вторгались в Армению.

— Значит, это военный трофей? — спросил Камо.

— Несомненно. Отняли у врага. Должно быть, отравлен, — предположил Грикор. — В те времена сельджуки отравляли концы своих стрел и мечей.

— А что это за металл? — опять спросил Камо. — Он и не заржавел, но и не блестит!

— Это похоже на бронзу. Те, кто нападал на нас, переживали тогда только бронзовый век, а у нас уже была развита культура. Варвары разрушали нашу древнюю культуру... — задумчиво говорил учитель, вертя в руках меч.

Грикор не дослушал объяснений Арама Михайловича. Сделав одну важную находку, он торопился найти еще что-нибудь не менее ценное.

— Здесь и женщины были! — воскликнул он. — Я нашел серьги.

— Серебряные, — сказал учитель, осматривая серьги. — Почему ты думаешь, что женские? Может быть, и мужские — в древние времена армянские князья носили в ушах серьги... Но какая тонкая работа! Видите, в старину в нашей стране, особенно в древнем городе Ване, было распространено ювелирное мастерство.

— Ох, ох, ох! Посмотрите-ка, какой шашлык ели наши предки! Посмотрите: шампуры, камни, угли, зола... А рядом — кости!.. — в восторге выкрикивал Грикор, нашедший в одном из углов остатки разваленного очага. — Погодите-ка, я сейчас по костям скажу вам, какое животное попало на шашлык дедам... Ого, смотрите, это ведь бабка дикого козла!.. Должно быть, какой-нибудь охотник Асатур тех времен убил,

В это время Камо нашел у одной из стен пещеры большой и тяжелый медный котел и подтащил его поближе к свету.

Будь это золото, а не ржавые, грубые железные и бронзовые пещи, Арам Михайлович не так был бы возбужден. Каждый предмет, казалось, обретал для него дар речи, рассказывал о своем хозяине, который жил, сражался и умер здесь столетия назад...

— Вот поглядите, ребята, это кольчуга, — показал он мальчикам что-то вроде безрукавки, сделанной из железных колец.

— А это что, Арам Михайлович? — спросил Камо, поднимая большой круг, обтянутый кожей, словно верх турецкого барабана. — Неужели это щит?

— Да, это щит. Видите, у него с внутренней стороны есть что-то вроде ручки.

— Стрела не пробивала кожи? — изумился Камо. — Слабое же оружие было в те времена! Сейчас и броня танка в сорок миллиметров снаряда не выдерживает.

— Кожа быка в натянутом виде и сухая очень крепка, — объяснил учитель, — она могла выдерживать стрелы... В конце девятого века, когда арабы окружили остров на Севане, они были вооружены такими щитами. Остров был занят воинами армянского царя Ашота Железного.

— Он так и погиб в осаде? — спросил Грикор.

— Нет, он сделал вылазку и разбил арабов. В вылазке участвовало всего сто воинов... В прежние времена в войнах большую роль играла погода. В тот момент, когда Ашот Железный со своими воинами плыл к берегу, взошло солнце. Оно слепило глаза арабам, и, стреляя по баркам царя, враги делали промахи. Их стрелы падали в воду... Как все хорошо сохранилось!.. Пещера открыта солнцу, сухая. Сейчас мы кое-что отправим вниз... Камо, дай веревку. А ты, Грикор, сложи эти вещи в мешок. Остальное мы оставим до приезда ученых.

Пока ребята возились с мешком, осторожно укладывая в него находки, учитель прошел в глубь пещеры. Вскоре оттуда послышался его голос:

— Нашел внутренний ход. Идите сюда!

Камо и Грикор поспешили к учителю. В глубине пещеры открывался узенький проход. Осветив его карманным фонариком, Камо в удивлении заметил:

— Арам Михайлович, а ведь этот ход людьми сделан. Поглядите — на стенках следы какого-то орудия, вроде кирки или лома. Интересно, куда он ведет?

— Нагнитесь, — сказал учитель, — свод здесь очень низкий. Осторожно!

И, согнувшись, Арам Михайлович пошел вперед. За ним последовали мальчики.

Не успев сделать и нескольких шагов, они остановились: ход раздваивался.

— Куда же нам идти? — задумался Арам Михайлович.

— Пойдем наугад — направо, — предложил Камо. Учитель молча повернул направо.

Ход был низкий, и двигаться вперед им приходилось то на четвереньках, то ползком.

Проход мало-помалу светлел. Еще несколько шагов — и они вышли в новую пещеру.

Ребята не смогли сдержать восторженных восклицаний.

На краю пещеры, над пропастью, сидели две громадные птицы. Это были горные орлы — беркуты, самые крупные и сильные в семье орлов. У них были белые перья с темно-бурой «оборкой» на концах крыльев и черной — на хвосте. Мохнатые ноги были словно в штанах, тоже темно-бурых. Услышав приближение людей, орлы, тяжело расправив крылья, поднялись и слетели в ущелье.

В одном из углов пещеры, на выступе стены, лежали охапки хвороста. Из них, вытягивая горбоносые, на мохнатых шеях головы, выглядывали два орленка. Изумление и испуг отражались в их круглых темно-карих глазах.

— Гнездо орла, — прошептал Камо.

— Что же они не улетают? — спросил Грикор.

— Птенцы... Наверно, еще не могут.

— Постели, постели! Целая горка из тюфяков и одеял! — вскрикнул Камо.

Он бросился туда, но учитель удержал его.

— Не трогайте! — взволнованно крикнул он.

Руки у Арама Михайловича дрожали, а глаза горели необычайным блеском: находка, очевидно, была исключительно важной.

— Не трогайте! — повторил он.

В течение нескольких мгновений учитель стоял неподвижно. Казалось, он боялся, что малейшее движение сразу же нарушит порядок, столетия царящий в этой пещере. «Горка» состояла из тюфяков, одеял, пестротканых покрывал, цветастых ковров. На земле перед ней был разостлан большой, толстый войлок, покрытый сверху ковром, а на ковре лежали подушки и мутаки [Мутаки — подушки типа диванных валиков].Века назад на этом ковре сидели, по-восточному поджав ноги и облокотившись на мутаку. На ней сохранилось даже углубление.

Посреди пещеры Арам Михайлович нашел следы очага: в нем остались зола, угли и кусок обгоревшего бревна, конец которого, выступавший из пещеры, и был виден снизу, из ущелья. Потолок и стены пещеры почернели от дыма.

— И здесь шашлык жарили, — мечтательно пробормотал Грикор, разглядывая очаг. — А шашлык запивали вином, да еще, поглядите, из какой кружки... Ну нет, после этого не называйте меня больше обжорой!

И в самом деле, кружкой, вероятно, пользовались великаны — такой она была громадной. Кружка эта была полна пестрых, блестящих бус.

— Ого, да это они оставили для Асмик! — обрадовался Грикор.

— И как это ты находишь самые интересные вещи! — не без зависти сказал Камо.

— Идите-ка сюда, ребята, — позвал учитель. — Посмотрите на эти кинжалы, большие-пребольшие, грубые. Их ковали местные кузнецы. Вот даже следы, оставленные молотом. Делали эти мечи наскоро, как попало, наверно тогда, когда уже шли сражения...

— Ох, поглядите-ка! — показал Грикор на какой-то предмет, весьма отдаленно напоминавший пистолет.

Это была широкогорлая короткая трубка с деревянной ручкой.

Глаза учителя загорелись:

— Дай сюда!.. Подумать только — пистолет, первое огнестрельное оружие!.. Армяне научились пользоваться им у арабов.

В то время как учитель был еще занят разглядыванием найденных предметов, Камо и Грикор подошли к гнезду орла. Выступ, на котором находилось гнездо, был довольно высокий. Камо, став у стены, сказал Грикору:

— Влезь мне на спину и попробуй достать из гнезда птенца.

— Укусит... Зачем нам орленок?

— Для уголка живой природы. Будем держать в клетке.

Грикор влез на плечи Камо и сунул руку в гнездо. Орленок раздраженно взглянул на мальчика и пребольно ударил его своим кривым клювом.

Грикор взвыл и скатился вниз.

— Ой, укусил! — кричал он и тряс пальцем, залитым кровью.

— Эх, мужчина! Ну, становись, я влезу. Выдержишь меня?

— С трудом: больно тяжел ты. Да уж лучше твою тяжесть выдержать, чем от этих крылатых разбойников страдать.

Камо влез на спину Грикору, накинул шапку на орленка, схватил его и соскочил на землю. Крепко зажав крылья и клюв птицы, он начал разглядывать ее. Птенец орла был величиной с добрую птицу. Перья у него были такие же, как и у матери, но еще более светлого оттенка. Белыми были и «штаны».

Не успел Камо как следует рассмотреть птенца, как раздался сильный свист и в пещеру, словно буря, ворвалась орлица. Своими мощными крыльями она ударила Грикора и сбила его с ног. Камо успел отскочить в глубину пещеры, не выпуская, однако, из рук взятого в плен птенца. А учитель, размахивая какой-то заржавленной саблей, бросился на орлицу, клевавшую Грикора.

— Ой, съела, съела она меня! — вопил Грикор, уткнувшись лицом в землю, хотя орлица уже оставила его и вылетела из пещеры.

Теперь она в тревоге носилась у входа, а птенцы, Высунув голову из гнезда, отчаянно пищали, по-видимому упрашивая мать не оставлять их без защиты.

Камо так закутал в куртку захваченного им орленка, что тот и голоса подать не мог, а орлица, не зная, что один из ее детенышей в плену, больше не нападала на людей.

— Ну, как дела? — смеясь, спросил Камо у Грикора.

— Ой, эта негодница чуть плечо у меня не вырвала...

— Покажи-ка свое плечо!.. Пустяки, поцарапала немного. Увидишь, как все в селе удивятся, когда мы покажем орленка! Такого поймать — не шутка... Из-за него и царапину получить не жаль.

Связав орленку ноги, Камо отнес его в темный угол. Птенец успел, однако, до крови расцарапать руку мальчика и изорвать его рубашку.

— Асмик, Армен, мы поймали орленка! — подойдя к краю пещеры, крикнул Камо в ущелье.

— Покажи, Камо! — донесся снизу радостный голос Асмик.

— Сейчас, сейчас принесу... — пообещал Камо, но, увидев грозно парившую над ущельем орлицу, показать орленка не решился.

Мальчики подошли к учителю, что-то осматривавшему в глубине пещеры.

Здесь Грикор неожиданно увидел скелет человека: он сидел, прислонившись к стене, и казалось, смеялся.

В страхе взмахнув руками, Грикор попятился и нечаянно упал спиной прямо на постели.

Тюфяки и одеяла, не выдержав тяжести мальчика, не смялись под ним, а вдруг рассыпались в пыль — уцелел лишь один угол «горки».

Увидев это, Камо окаменел от изумления, а учитель сердито взглянул на Грикора.

— Предупреждал же я: будьте осторожны! — с досадой проговорил он. Но, посмотрев по направлению взгляда Грикора, тоже вздрогнул всем телом: таким страшным был этот века пробывший здесь скелет. У его колен лежал огромный меч.

Побежали по телу мурашки и у Камо.

Поднявшись на ноги, Грикор стоял в полном смущении

— Как это случилось? Почему они рассыпались? — едва мог выговорить он.

— И все это действительно было постелями? — с удивлением спросил Камо.

— Конечно. Настоящими постелями! — сказал сердито Арам Михайлович. — Это одеяло было покрыто шелком, это — шерстью, это — холстом... Посмотри, как прекрасно сохранились краски — их наши предки добывали из растений. Жаль, что они не передали своим потомкам секрет их изготовления!

— Отчего же постели рассыпались?

— Они рассыпались от времени. Пока их никто не трогал, они оставались внешне целыми. Достаточно было только прикоснуться — и видишь, что получилось... Ах, Грикор, я не могу простить тебе! — вздохнул учитель.

«Нет, братцы, мне тут с вами делать нечего. Пойду-ка я в места медовые», — подумал Грикор.

— Я пойду отсюда, — сказал он и, не ожидая позволения, скрылся в уже знакомом нам проходе.

На «пасеке дэвов»

Дойдя до места, где проход в стене пещеры раздваивался, Грикор повернул в тоннель, который, по его предположению, вел на «пчельник».

В этом проходе было мрачно и сыро. Из его глубин несло холодом. Стены были влажны, покрыты фосфорически поблескивающей слизью. Казалось, что в темноте сверкают глаза каких-то таинственных животных, чудовищ, которые вот-вот спросят, зачем сюда пожаловали люди.

Грикору было страшно, но вернуться он не мог: проход был так узок, что мальчик не мог в нем и повернуться. Оставалось только ползком двигаться вперед. И он, раздирая в кровь локти, медленно пробирался в темноте. Наконец вдали блеснул свет, и Грикор увидел широкое отверстие, вокруг которого носилось множество пчел.

— Ура! Вот и дошел до меда! — сказал Грикор громко, быть может для того, чтобы отогнать охвативший его страх.

Большая пещера была полна пчел.

Пчелы, по-видимому, еще никогда не видели людей. Поэтому они сначала не обратили никакого внимания на мальчика и не тронули его.

Грикор прошел внутрь пещеры и осмотрелся. Здесь стояло несколько больших широкогорлых глиняных кувшинов — карасов, кувшины поменьше, с ручками и без ручек, а, также глиняный, почерневший от сажи горшок, в котором, вероятно, готовили пищу. И все кувшины — большие и малые — были полны пчел и сотов: и золотистых, сочных, и старых, черных.

Это были, в сущности, ульи, жилье целых пчелиных семейств. И, когда Грикор увидел их, бурный восторг охватил его. Мальчик почувствовал потребность сейчас же с кем-нибудь поделиться своими впечатлениями.

Грикор подошел к отверстию пещеры, глянул вниз и обрадовался, увидев Армена и Асмик, стоящих с закинутыми кверху головами. А невдалеке от них синими клубочками поднимался дымок из старенькой трубки деда Асатура.

Наклонившись над пропастью, Грикор крикнул:

— Эгей!.. Пчелы здесь все щели и дырки медом наполнили! — и начал радостно выплясывать на карнизе.

Асмик в ужасе закрыла глаза.

— Войди внутрь, упадешь! — крикнула она.

Грикор вернулся к пчелам. Маленькие птички — пчелоеды — носились по пещере и охотились за пчелами, ловя и глотая их на лету.

— Вот так штука! — пробормотал он. — Значит, и здесь у пчел есть враги...

-Он снова подошел к краю обрыва и крикнул вниз:

— Армен, где вы видите лопату кума Мукела? Ну-ка, поглядите и скажите мне.

Асмик засмеялась.

— Не кума Мукела, а охотника Каро! — тоненьким голоском отозвалась она. — Вон справа от тебя, совсем близко.

Грикор сделал еще шаг вперед и поглядел направо. Там действительно виднелась какая-то палка, торчавшая из соседней не то пещеры, не то большой расщелины в скале. От выступа, на котором стоял Грикор, к ней вела узенькая, похожая на морщинку тропка. Грикор ступил на эту тропинку и осторожно, придерживаясь за скалу и стараясь не смотреть вниз, дошел по ней до новой пещеры, со входом, похожим на щель. Из нее-то и торчала ручка лопаты, глубоко воткнутой в соты, казалось наполнявшие всю пещеру. Густо была облеплена медом и вся лопата. Вокруг мальчика тучей носились и угрожающе жужжали пчелы. Хорошо, что он захватил с собой сетку и успел надеть ее на голову.

— Дедушка, — крикнул он, — лови!

Лопата, вся в меду и воске, полетела в ущелье.

— Что там делает этот сумасброд? — возмутился дед. — Сейчас его черти вниз сбросят!

А Грикор уже влез в пещеру и удивлялся этой изумительной «пасеке», должно быть, самой большой и самой дикой во всем мире. Это был целый склад меда, устроенный внутри скалы.

— Дедушка, ведра, ведра нужны! — закричал Грикор, свесив голову в ущелье. — Скорее посылай за ведрами!

Осмотрев «склад меда», Грикор по той же тропке вернулся обратно в первую пещеру.

Арам Михайлович и Камо спускали вниз на толстой длинной веревке свои находки.

Дед Асатур только моргал глазами, рассматривая прибывшие сверху предметы.

Армен многозначительно посмотрел на девочку:

— Помнишь, что я говорил?.. Теперь мне все ясно... И я могу продолжить рассказ о том, как в пещерах очутились люди. Итак, когда люди бежали от врагов, может быть от турок — турки не раз разоряли нашу Армению, — они увидели дуб, корни которого мы нашли, и решили им воспользоваться. Переселение людей в пещеры, вероятно, началось до появления врага. Видишь, они захватили с собой все свое добро, даже кувшины.

— Пусть так. Но разве враг не мог подняться вслед за ними по тому же дереву и истребить всех? — спросила Асмик.

— Конечно, мог. Но беглецы ожидали этого, и те из них, кто уходил дальше, срубили дерево. Связь пещер с землей была прервана. Враг нашел беглецов, но они побили его сверху камнями. На вершину скалы турки, может быть, и поднялись, но до пещеры добраться не смогли.

Асмик слушала Армена с увлечением.

— Ну, а потом, потом? — с нетерпением ребенка требовала она продолжения рассказа.

— Когда враг ушел, люди не смогли спуститься — дерева не было. Все страдали от голода и жажды. Умирали дети, и над ними горько плакали матери. А потом начали умирать и взрослые. И пещеры, спасшие беглецов от орд захватчиков, стали теперь их могилами...

— Ребята, — крикнулсверху Грикор, — здесь несколько кувшинов, полных меда! Что мне с ними делать?

— Позови Камо, обмотайте кувшины веревками покрепче и остопожно спускайте вниз. Мы здесь примем.

Отбиваясь от налетавших на него пчел, Грикор кричал:

— Эти негодницы не дают мне медку поесть! Что мне делать?

— Потом поешь, потом! Спустите сначала кувшины.

В этот момент появились Арам Михайлович и Камо.

— Наконец-то пришли! — обрадовался Грикор. — Ну. Камо, помоги, давай спустим кувшины вниз... Знаете, я нашел склад меда охотника Каро, честное слово! И его лопату...

— Расскажи: где, как?..

— Погодите, давайте сначала спустим вниз кувшины, — остановил ребят учитель.

Кувшины были преогромные — в рост двенадцати-четырнадцатилетнего мальчика, — с широкими отверстиями-горлами. В них в старину хранили вино, сыр, зерно, масло и другие продукты. Такие кувшины оказались для пчел прекрасными готовыми ульями. Сейчас их отверстия, словно черными шапками, были покрыты пчелами. Штыками выставив вперед жала, пчелы беспокойно жужжали, готовые к защите своего достояния от грозящей ему опасности.

Пещера, где ютились пчелы, была недосягаемым местом. Пчелам не был страшен здесь ни один любитель меда. Они беспрестанно размножались тут, и не только в кувшинах, но и в углублениях пещеры, и в утесах снаружи...

Мед наконец был готов к отправке.

Наклонившись над пропастью, Камо крикнул:

— Сейчас начнем спускать кувшины! Следите там!

Камо и Грикор, накрепко обвязав веревкой горло большого кувшина, осторожно вынесли его на карниз и начали медленно опускать вниз.

Увидев карас, повисший над ущельем, дед Асатур вскочил, перекрестился и, раскрыв от изумления рот, смотрел вверх.

— Достали! — ахнул он. — И дэвов не побоялись!

— Дедушка, — крикнул ему Камо, — придержи кувшин — разобьется!

Дед опомнился, обнял уже поравнявшийся с ним кувшин и осторожно поставил его на землю.

— Все это мед, мед, дедушка? — вертясь вокруг кувшина, спрашивала Асмик.

— М-мед... д-девочка... — заикаясь ответил старик.

Он был смущен: неужели же эта пещера и на самом деле не была «пасекой дэвов»?..

Дед отвязал веревку от кувшина, и Камо потянул ее наверх: надо было спускать остальные.

Этим делом учитель, Камо и Грикор занимались до самого полудня.

Армена дед Асатур послал в колхоз за транспортом.

— Захвати пять ведер. В складе охотника Каро, должно быть, еще много меда, — сказал он.

Когда Армен вернулся, гоня перед собой нескольких ослов с пустыми ведрами, корзинами и клеткой для орленка, у подножия Чанчакара стояло уже девять карасов, вокруг которых носились пчелы.

Корзины, а за ними и ведра подняли на веревке в пещеру. Извлекая из ее углублений соты с личинками, учитель складывал их в одни корзины, а другие, пустые, опрыскивал внутри сахарной водой. Пчел привлекал сахар, и, чтобы запасти сладкий сок для своего потомства, они массами налетали в корзины. Hо до тех пор пока среди пчел не обнаруживалась матка, Арам Михайлович не успокаивался.

— Матку ищите, матку! Без матки пчелиной семье не быть, — повторял он.

И только когда матка отыскивалась, распоряжался:

— Ну, теперь поплотнее закрывайте корзину — и вниз!

Одна за другой все корзины с сотами и пчелами были спущены в ущелье.

Очистив «пасеку дэвов», ребята по узенькой тропинке пробрались к складу охотника Каро. Меда здесь и в самом деле оказалось много. Им наполняли ведра и на веревках спускали вниз.

Затем вернулись в пещеру. Здесь еще оставалась клетка с орленком. Через минуту и она повисла над ущельем.

— Примите наследника царя птиц! — крикнул вниз Камо.

Асмик запрыгала в порыве радости.

— Почему вы так медленно опускаете? — волновалась она, сгорая от нетерпения.

Когда клетка с маленьким хищником спустилась наконец на землю, Асмик подбежала к ней, чтобы приласкать орленка, но птенец свергнул на нее таким враждебным взглядом, так злобно зашипел, что все добрые слова застыли у девочки на губах.

Армен подвязал клетку к седлу осла.

— Ну, что там у вас? Всё? — крикнул он наверх.

— Всё. Сейчас и мы сойдем, — отозвался Камо.

Работа была окончена. Арам Михайлович, Камо и Грикор присели на минутку отдохнуть у входа в пещеру.

Напротив них, по ту сторону пропасти, мрачной пастью зиял вход в; пещеру, которую называли «Вратами ада».

Черные скалы, подняв к небу острые, зубчатые вершины, глядели хмуро.

В расщелинах скал выл ветер. Угрожающе кричали орлы, обеспокоенные присутствием людей. А когда ветер стихал и наступала тишина, из глубины Черных скал доносился глухой, отдаленный шум.

«Отчего стонет и кряхтит гора?» — думал Арам Михайлович. Как ни прислушивался он сейчас к звукам, доносившимся из глубин таинственной пещеры, определить их причины не мог.

Осматривая пещеру издали, учитель яашел, что она напоминает открытую пасть. Верхняя «губа» пасти — грубая, неровная, словно вся в порезах; нижняя — ровная, гладкая, даже блестящая.

Вглядевшись, Арам Михайлович заметил, что от этой нижней «губы» вниз по скале, до самого дна пропасти, проходит такая же гладкая и блестящая полоса. Будто сказочный Фархад[Фархад — герой узбекского эпоса, разбивавший скалы м строивший каналы в Армении] стал здесь и могучей рукой своей сверху донизу провел эту словно лаком покрытую полосу на отвесной стене скалы...

«Что же это за загадочная полоса такая?» — думал учитель.

* * *

На следующий день дед Асатур сказал деревенским старикам:

— Ясно как божий день: в Чанчакаре никаких дэвов нет!

В селе все только и говорили об изумительных находках, сделанных ребятами. Один завистник Артуш по-прежнему был недоволен и ворчал по адресу Камо: «Заважничал!»

В тот же день учитель послал в Академию наук Армянской ССР следующую телеграмму:

«Профессору Севяну. Из пещер Чанчакара извлечены в большом количестве предметы средневекового вооружения и домашнего обихода. Прошу прислать археологов».

Необыкновенные ульи, привезенные с Чанчакара, были помещены в одном из углов колхозной пасеки.

Председатель Баграт сказал деду Асатуру:

— Язык диких животных лучше всех ты, дедушка, понимаешь. Тебе я и поручаю заботу об этих пчелах. Вреда от них не будет, а польза — безусловно.

Дед Асатур раскрыл корзины и выпустил пчел на волю.

Пчелы вылетели и сейчас же окружили карасы.

— Теперь каждая пчела по запаху найдет свой улей, свою семью, — сказал Арам Михайлович.

У отверстий кувшинов произошло немало боев, пока пчелы размещались в своих гнездах.

— Почему пчелы избрали жильем кувшины? Неужели у наших предков были такие ульи? — спросил Армен у Арама Михайловича.

— Твое предположение, что люди поднялись в пещеры по дереву, а потом не смогли оттуда выбраться, мне кажется верным. Однако думать, что они взяли с собой пчел и держали их в кувшинах, было бы ошибкой. Просто, когда в пещерах не осталось людей, семьи диких пчел, роясь, начали устраиваться в таких удобных квартирах, какими оказались для них эти кувшины.

Через несколько дней пчелы уже принялись за работу и летали в поля за нектаром. Грикор учился у деда Асатура ухаживать за ульями. Изредка, подпрыгивая на здоровой ноге, он подбегал к изгороди фермы и поддразнивал Асмик:

— Вы только поглядите на ее грязных птенцов!.. Ты бы лучше пчел разводила, чтобы мед давали, сладкий мед!

Камень из перстня полководца Артака

Дед Асатур возился со своими необъятными ульями-карасами, наводя в них порядок.

Однажды, вырезая ножом старые, почерневшие соты, прилипшие к стенке одного из кувшинов, он наткнулся на какой-то твердый, облепленный воском комок. Счистив воск, старик увидел зеленоватый камень величиной с яйцо ласточки.

«Красивый какой! Я подарю его Асмик, обрадую девочку», — решил дед и положил камень в карман своего архалука.

На следующий день он пришел на ферму. Вид множества диких птиц развеселил его.

Дожди последних дней оживили речку. Пруд был тоже полон прозрачной горной воды. По его гладкой поверхности весело скользили гусята, наполняя воздух шумным гоготом. Вперемешку с ними в пруду плавали, купались, ныряли десятки птенцов других диких птиц, самых разных пород, словно их собрали сюда на выставку.

К пруду подошла Асмик и начала кормить своих любимцев. Завидев ее, гусята и утята опрометью бросились к берегу. Они хлопали крыльями, гоготали, крякали, давили друг друга и жадно хватали корм, который горстями бросала им девочка.

— Ты погляди, погляди, дедушка, что они делают! — в восторге крикнула Асмик, увидя деда. — Смотри, как они меня окружили — прямо как домашние!

— Да-а... Они и в самом деле свой дикий нрав забывают... Ну, вот тебе подарок за такую хорошую ферму, — сказал дед и протянул Асмик камень.

— Какой красивый! — обрадовалась девочка и сейчас же помчалась показать камень Армену. — Постереги моих деток, не уходи, дедушка, я сейчас вернусь! — крикнула она, убегая.

— Дедушка Асатур подарил мне камень, погляди, какой красивый! — сказала Асмик Армену.

Армен, осмотрев камень, удивленно поднял брови:

— Ох, не изумруд ли это? Такой камень, по-моему, стоит десятки тысяч.

Девочка испугалась:

— Десятки тысяч?!

— И еще погляди, на нем узор какой-то и буквы вырезаны.

— Буквы?.. 'Дай посмотреть! В самом деле... Что это может быть?

— Оставь камень у меня. Я покажу Араму Михайловичу, он скажет, что это такое.

Девочка неохотно согласилась.

Дома Армен рассмотрел камень в лупу и подскочил от радости. Вот так открытие! На камне были вырезаны орел и мелкая подпись под ним. Одно слово Армен разобрал: «Артак». По краям камня были крошечные углубления — он, вероятно, был раньше прикреплен к чему-то.

Зажав камень в кулак, Армен побежал к учителю.

Осмотрев камень, Арам Михайлович с волнением сказал:

— Перстень-печать, которой полководец Артак много веков назад скреплял свои указы. Это важная для науки находка. Где ты взял этот камень?

— Дед Асатур подарил Асмик.

— Дед — охотник. Вероятно, нашел где-нибудь в горах.

Армен поспешил к старику:

— Дедушка, откуда у тебя этот камень?

— Под пустыми сотами нашел, в карасе.

— И ничего другого там не было? — спросил Армен.

— Ничего. Отдал бы, если бы что нашел.

Позже, встретив Камо, Армен рассказал ему о находке деда.

— В пещерах Чанчакара, несомненно укрывался полководец Артак со своими людьми. Иначе, как мог попасть туда этот камень? Ведь это его печать, и она не могла быть в чужих руках, — предположил Камо.

— ,С такими перстнями люди не расстаются до самой смерти, — сказал Армен. — Мы, наверно, не всё там нашли.

— Да, но-все найденные нами вещи могли принадлежать только простым людям. Во всяком случае, мы не нашли в пещерах ни одного, предмета, который подобало бы иметь полководцу, — возразил Камо.

— Ты говоришь о вещах, но разве в них дело? Если перстень с печатью был там, — значит, там был и Артак. Вот что я думаю.

— Давай, Армен, еще раз обыщем все пещеры. Может быть, найдем и еще что-нибудь, — предложил Камо.

Ничего не сказав учителю, они ушли на Чанчакар без него. В их сердцах, как и в каждом юном сердце, горело желание самим сделать такое открытие, которое поразило бы всех.

Находка в круглом гроте

На следующий день рано утром Армен, Грикор и Камо стояли на вершине Чанчакара. У разоренных гнезд еще носились пчелы. Мальчики с большим трудом спустились по веревочной лестнице в самую большую пещеру,

На этот раз они решили осмотреть все повнимательнее. Когда проходили по узкому коридору, ведшему в «Пещеру постелей», Грикор вдруг остановил Камо:

— Погляди-ка, здесь слева есть дыра, будто нора барсучья.

При слабом свете карманного фонарикажи увидели узенький проход. На стенах его еще были заметны следы лома, когда-то пробивавшего здесь путь обитателям пещеры.

Камо скользнул в эту щель.

— За мной, ребята! — распорядился он. — Только ползком..

Не успели они влезть в проход, как послышался стон Грикора:

— Ох, этот проклятый камень! Слеп он, что ли? Не видит, что человек идет!..

— Что такое? Стукнулся лбом?

— Ну да. Да еще какой крепкий камень, будь он неладен!

Камо и Армен рассмеялись. Удивительный парень этот Грикор: больно ему, а он все шутит! Они не знали, что у Грикора сейчас из глаз текут слезы, а на лбу выросла большая шишка. Какие тут шутки! Но юмор у Грикора был врожденным, и без шутки он говорить не мог.

Пройдя несколько метров по узкому коридору, ребята вышли в небольшой грот. Выбитые в скале ступени вели в новую, большую пещеру. Она была круглой формы и с куполообразным сводом. Фантастические, словно лепные фигуры, покрывавшие потолок и стены пещеры, придавали ей сказочный вид. Цветные, прозрачные, они, казалось, были творением гениального художника.

Ребята в изумлении разглядывали эту чудесную природную лепку.

— Они, вероятно, из извести и разных минеральных солей. Их растворяла вода, и раствор стекал на стены, а потом застывал. Так и образовались эти причудливые фигуры — сталактиты, — сказал Армен.

Неожиданно Грикор вскрикнул и, не в силах выговорить ни слова, молча показал в угол пещеры.

Ребята посмотрели, и ужас овладел ими: они увидели там два сидевших плечом к плечу скелета. На черепе у одного из них был шлем, ослепительно сверкавший драгоценными камнями. Под шлемом зияли глазные впадины, страшным оскалом зубов щерилась челюсть.

— Не бойтесь, это человеческие скелеты, — сказал Камо. — Вот мы и нашли хозяина перстня — Артака, — показал он на скелет в блестящем шлеме. — А это — жена полководца.

Камо тронул дорогое ожерелье на шее другого, небольшого скелета. Оно ярко блеснуло в сумраке Пещеры.

Внимательно осмотрев скелеты, Камо нашел торчавший между ребер скелета мужчины тонкий, узкий кинжал q рукоятью, усыпанной камнями.

— Артак в отчаянии покончил самоубийством, — сказал он.

— Да, Артак закололся, — подтвердил Армен, — только не от страха. Он не хотел попасть в руки врага. Вот это смерть!.. Ты погляди на его руки: это был могучий мужчина. Вообрази только, какое великое сердце было у этого полководца! Я читал о нем. Он руководил восстанием крестьян Севанского края против чужеземных захватчиков. Но каков был его конец!

Всегда тихий и скромный, Армен преобразился. Его нежное лицо побледнело, темные глаза сверкали.

Мальчики мысленно представили себе трагедию, происшедшую в пещере. Мрачная картина далекого прошлого увлекла их воображение.

— А ведь пещера эта похожа на храм, — сказал Камо. — Поглядите: с потолка точно лампады свешиваются, на стенах факелы, свечи... изваяния какие-то. Поглядите, как все сверкает, переливается красками!

— Смотрите: меч, меч Артака! Какой красивый, весь в драгоценных камнях!.. И какой тяжелый — не поднимешь. Чтобы сражаться с таким мечом в руках, надо быть огромным и сильным. Как ты думаешь, Камо? — спросил Армен.

— Артак и был таким. Погляди на скелет — какой гигант!.. Ты что, Грикор, на тебя, кажется, страх напал?

— А то не нападет!.. Смотри!

Невдалеке от первых двух находилось еще несколько скелетов. Рядом с костями лежали щиты, колчаны со стрелами, луки, копья, медные шлемы и бронзовые латы.

— Вот и воины Артака, — сказал Армен, — наши предки, защитники нашей страны... Знаете что? Мы ничего брать не будем. Мы не знаем, как надо обращаться с такими древностями. Пусть за ними Арам Михайлович придет или приедут из Еревана. Мы возьмем только эти вещи, — Армен вручил Грикору бронзовый щит и колчан. — Я беру кинжал и ожерелье, а меч возьмет Камо — он самый сильный.

Камо и Грикор согласились с доводами Армена, хотя им и было очень жалко расставаться с покрытым драгоценными камнями шлемом.

— Нельзя! — уловив их взгляды, твердо сказал Армен.

Взяв каждый свою ношу, мальчики вышли из пещеры и поднялись по веревочной лестнице на вершину скалы. «Болт... бо-олт... болт!..» — донеслось снизу, от озера. Мальчики невольно вздрогнули и нахмурились.

— Опять ревет! — сердито сказал Камо. — Ну погоди, мы и до тебя доберемся!

Приезд профессора Севяна

В средней школе села Личк царило необычное оживление. Двери физического кабинета были раскрыты настежь, и школьники спешно переносили находившиеся в нем приборы в соседний, химический кабинет. Освободившаяся большая комната должна была принять в себя богатое собрание древностей, найденных юными натуралистами. Арам Михайлович на этот раз выступал не только в роли учителя естествознания, но и археолога.

Камо, Армен, Асмик и Грикор помогали учителю. Бережно, один за другим, они приносили и расставляли на местах, которые указывал им Арам Михайлович, предметы, найденные в пещерах Чавчакара.

Среди вещей, собранных в комнате, Асмик больше всего привлекало замечательное ожерелье жены полководца, а Камо — его меч и огромный щит.

Воспользовавшись отлучкой учителя, Камо взял щит в левую руку, а правой, с трудом напрягая мускулы, поднял тяжелый меч. Став в позу, он торжественно произнес:

— «Клянусь жизнью моей родины, что я не вернусь в лоно своей семьи, не войду под свой кров, пока не изгоню последнего врага из родных краев!..»

Это были хорошо известные из истории Армении слова армянского полководца десятого века Георга Марзпетуни.

Школьники, собравшиеся у дверей, шумно зааплодировали.

— Вот это на тебя похоже!.. Верю тебе, непременно врагов изгонять пойдешь, — улыбнулась Камо Асмик.

В коридоре показался учитель. Камо поспешно положил меч и сделал вид, что занят стоящим у стены кувшином. Арам Михайлович вошел и, добродушно улыбаясь, покачал головой.,

— Ну, будем считать, что наш школьный музей открыт. Входите, — сказал он и впустил в комнату школьников.

...В тот же день приехала из Еревана в Личк группа ученых во главе с профессором Севяном. Увидев найденные ребятами древности, профессор разволновался:

— Какая небрежность! Не нужно было до нашего приезда трогать эти древности!

— Не выдержал, профессор, простите. Я решил ни к чему не притрагиваться, но не вышло, — оправдывался учитель.

— Увидев дичь, охотник обо всем на свете забывает. Не сердись, мудрый человек, это ведь тоже добыча! — примиряюще сказал дед Асатур.

Профессор взглянул из-под очков на длинную бороду старого охотника, на его еще более длинный кинжал и улыбнулся.

— Мы не всё принесли, что нашли, — продолжал Арам Михайлович. — Это всего только результаты нашей предварительной разведки. Основная работа выпадает на долю вашей экспедиции. Чанчакар — лабиринт бесчисленных пещер. Все они связаны между собой внутренними ходами, прорытыми людьми. Это природная крепость, с бойницами, укрытиями, арсеналом, жилыми помещениями. Мы осмотрели лишь самую малую часть... в порядке предварительной разведки, — повторил он.

Убедившись, что ни один предмет не попорчен, ученый пришел в восторг и сказал, что находкам цены нет.

Было созвано общее собрание колхозников. Выступив перед ними, профессор Севян сказал, что найденные древние предметы имеют исключительное значение. Отмечая важность находки, он подчеркнул, что сделать ее удалось умным и смелым юным натуралистам села Личк и руководителю их, учителю Араму Михайловичу, и благодарил всех от имени Армянской Академии наук.

— Через несколько дней, — добавил он, — Арам Михайлович, Камо, Армен, Асмик, Грикор и дед Асатур получат ценные подарки.

Слова профессора были приняты присутствующими поразному. Зеленые глаза Артуша сверкнули от зависти, а Грикор, сидевший рядом со своей матерью, смотрел на Камо и радовался. Простая и любящая душа мальчика вся отражалась в его ясных глазах.

Подозрительные бочки

Наши ребята привыкли к успехам, и при первой же неудаче они растерялись. На ферме начали пропадать птицы. В страхе перед ружьем старого охотника ни один коршун не показывался над селом. В страхе перед Чамбаром лисы не появлялись в окрестностях фермы. Мать Асмик смотрела за птицами днем, дед охранял их по ночам. Но, несмотря на такой бдительный надзор, начали пропадать птенцы, да помногу: до пяти-шести в день. И пропадали они, как ни странно, всегда только днем. Асмик даже бегала к председателю колхоза Баграту и просила помочь поймать воров.

— О чем же думают твои натуралисты? — развел руками Баграт. — Не могут управиться с несколькими птенцами?.. Как же я-то управляюсь с огромным колхозом?

Мальчики день и ночь следили за изгородью, осматривали каждый угол двора, смотрели с подозрением даже на старых ворон, сидевших на телеграфных столбах. И всё же птицы продолжали пропадать...

Однажды дед Асатур, отдыхая невдалеке от изгороди, окружавшей ферму, заметил, что один утенок, растопырив крылья и вытянув шею, словно плывет в пыли, направляясь к изгороди.

Дед удивился: какая неведомая сила тянет птенца к себе? Он хотел встать, но тут увидел, как и серый гусенок, также вытянув шею и беспомощно опустив крылья, прополз по земле и внезапно куда-то исчез.

— Что такое? — пробормотал дед в полном недоумении. — Пойду посмотрю.

Он поднялся, подошел к изгороди и сел на бочку из-под рыбы. Рядом были еще бочки. Присмотреть за ними поручил деду заведующий кооперативом.

Во дворе фермы царил покой. Ее юные питомцы мирно бродили по двору. В глубине сарая мелькала фигура Асмик.

Старик вынул из кармана трубку и стукнул ею о бочку, чтобы вытряхнуть золу. Тут бочка заскрипела, и кто-то внутри прошептал:

— Ну что, можно выходить?

— Давай выходи, выходи! — послышалось из другой бочки.

Дед наклонился. Но только сдвинул он крышку соседней бочки, как кто-то бросил ему в глаза горсть золы. Бочки заскрипели, покатились, из них кто-то выскочил и опрометью убежал.

Старик, зажмурив глаза, кричал:

— Воры! Воры! Ослепили!..

Собрался народ. Деда опросили, бочки осмотрели, но так никто и не узнал, кто в них сидел.

Придя в себя, дед собрал бочки и покатил их к кооперативу.

— Ты можешь хранить их где угодно, только не у забора фермы, — сказал он заведующему. — Люди сон потеряли, все думы у них о ферме, а ты готовишь им разбойничьи гнезда? Эх, ты! — накричал дед на ни в чем не повинного человека.

После этого до самой осени с птенцами больше несчастий не случалось. Но, когда выпал снег, завыла буря и в полях не стало еды, сладкий аромат меда и жирные птицы фермы стали привлекать внимание куниц и лис.

Вот тут-то и пригодился охотничий опыт деда Асатура.

Долг перед природой

Начался новый учебный год.

Асмик теперь училась в седьмом классе, Камо и Армен — в девятом, Грикор — в восьмом. Дружба ребят продолжалась и крепла.

Асмик, так же как и раньше, прямо из школы бежала на ферму, к своим теперь уже взрослым птицам, и помогала матери в уходе за ними.

У пруда, за селом, колхоз этим летом по планам, полученным из Еревана, построил для птиц новые, просторные помещения.

Председатель колхоза Баграт не только признал ферму, но не пожалел и средств, чтобы устроить ее как можно лучше.

— Раз ферма, так пусть уж и будет похожа на ферму — по всем правилам! — сказал он.

Построив помещения для птиц, председатель не поскупился пристроить к ним и комнату для заведующей, и будку для сторожа.

Само помещение фермы имело несколько отделений. В одном из них стояли инкубаторы, другое — просторное — отвели птицам для прогулок. Особое место — для птенцов.

Для наседок места не предусматривалось. Было решено выводить птенцов только в инкубаторах.

Ферма имела большой запас ячменя. Каждый раз, когда Асмик кормила птиц, она с теплым чувством перебирала зернышки в своей руке: это был «ячмень Армена».

Армен часто приходил на ферму, смотрел на птиц, на их подрезанные крылья, иногда помогал Асмик в уроках по математике и литературе. Однажды Асмик пришла к Армену с глазами, опухшими от слез.

— Что случилось? — обеспокоился чувствительный мальчик.

— Что могло случиться... Как я ни просила, чтобы у всех крылья подрезали, не послушали меня...

— Ну! — обрадовался Армен. — Не улетели ли крылатые к себе на родину?

— Радуйся, радуйся!.. — обиделась девочка. — Я с такими мучениями их вырастила, а они улетят на Гилли... Несчастные...

— А наше условие? Забыла? Ведь мы брали яйца у Гилли взаймы, вот и отдаем теперь наш долг. Ох, как хорошо! Как обрадуется дедушка! Знаешь, он хотя и молчал, но горевал молча, считал, что мы ограбили Гилли... Ну, раз крылья у них подросли так, что могут летать, хорошо бы отпустить и остальных, у кого они еще не подрезаны, — пусть себе летят на Гилли к своим родителям! Отпустим?

Асмик только посмотрела на него с ужасом.

На другой день состоялся торжественный выпуск птенцов на волю. По этому случаю старый пастух оделся по-праздничному: нарядился в свою суконную чоху, которая со дня его свадьбы хранилась в сундуке у Наргиз, затянулся окованным серебром поясом, покрыл голову каракулевой папахой, надевавшейся тоже в очень редких случаях.

Птиц поместили в широкие корзины, повязав их сверху марлей, сложили на телеги и повезли на берег Гилли. За телегами шли все наши ребята с дедом Асатуром, а за ними — едва ли не половина всех жителей села.

Сначала все было хорошо, но на берегу между дедом и Грикором начался спор.

— Говорю я — глупо это, давайте хотя бы половину отвезем назад на ферму, — настаивал Грикор, — Ведь я, как собака, сторожил их каждую ночь... до самого света...

— Ни одной назад не повезу, всех выпустим, — возражал старик.

И сейчас же, чтобы заколебавшиеся ребята не испортили дела, он влез на телегу и сорвал с корзин прикрывавший их тюль.

Высунув головки из корзин, птенцы в смятении ворочали ими. Они видели перед собой высокие тростняки, воду, вдыхали волнующий запах прибрежных зарослей и ила, слышали голоса своих сородичей...

Ах, эти голоса, доходящие до самого сердца! Ведь каждое существо в глубине сердца хранит память о своих родителях, о родных местах, хотя бы оно никогда не видало их. И вот эта инстинктивная тоска по ним пробудилась в сердцах молодых птиц и заставила их с радостным трепетом подняться на воздух.

На свободу, в родные места, к своим близким!..

И птицы, родившиеся на ферме, шумно взлетели над камышами, сделали несколько кругов над ними и быстро исчезли в их гостеприимных глубинах.

Старый охотник, приложив руку к глазам, долго следил за ними, и в уголках его глаз скоплялись слезы.

— Ну, теперь мы вернули свой долг природе, — удовлетворенно сказал Арам Михайлович, когда последняя птица опустилась с плеском на воды озера Гилли.

По следам дикого зверя

Как-то ночью гуси и утки подняли ужасный шум. Громко залаяли и выскочили из своих конур собаки. Прогремело ружье деда Асатура, охранявшего ферму.

Когда старик зажег свет, помещение, где птицы спали, оказалось усыпанным перьями. Здесь явно побывала лиса.

— Не будь я охотником Асатуром, если тебе дам переварить украденное! — поклялся старик и на рассвете по лисьему следу ушел в горы.

— Дед твой на охоту отправился, — сообщила Камо бабушка Наргиз.

День этот был выходным. Приготовив уроки, Камо разыскал Армена и Асмик и сказал им:

— Идем к Грикору.

— Что случилось? — обеспокоилась Асмик.

— Пойдем, потом узнаешь.

Грикор с увлечением помогал колхозному пастуху поить телят, вернувшихся с пастбища.

— Ого! — воскликнул он, увидев товарищей. — Вы зачем? — Грикор, когда ты окончишь свою работу?

— С вашей помощью в пять минут, — пошутил Грикор.

— Ну что ж, давай ведра..

— Нет-нет, мы уже кончили. Что у вас?

— Грикор, идем на Дали-даг, — сказал Камо.

—А что там есть? Что-нибудь съестное?

— Уж если охотник Асатур со своим Чамбаром туда пошел, то, надо думать, там и съестное найдется.

— Что же вы, коли так, раздумываете? Идем скорей, не то дед Асатур весь шашлык один съест! — в притворном ужасе завопил Грикор и бросился из хлева.

— Погоди, не торопись! — сделал попытку остудить -&ш пыл Камо. — Он за лисой пошел. Какой там шашлык!

Грикор остановился. Его черные, похожие на виноградины глаза были полны смеха.

— А чем хуже шашлык из лисы?.. Что ест лиса? Кур. Почему же мясо лисы должно быть хуже всякого другого? — спрашивал он с притворным изумлением.

— Но ведь лиса и мышей ест, — брезгливо сказала Асмик.

— Чем же мышь погана? Она ведь только зерно грызет да сахар.

— Скажи ему, пусть не говорит таких противных вещей, — обернулась Асмик к Камо.

— Не люблю я, когда эти интеллигенты морщатся, да еще от чего: от шашлыка из лисьей печенки!.. Да ну идемте же скорее!

С шутками и смехом они поднялись на склон горы, где на снегу виднелись следы недавно прошедшего человека. За ним шла собака.

— Следы деда и Чамбара! — обрадовался Камо.

По этим следам, за дедом и собакой, пошли и наши ребята.

Все вокруг было покрыто белым-белым снегом. Солнце сверкало так ярко, что глаза слепило. Казалось, мириады алмазов были рассыпаны по горным склонам.

Первый снег в горах!

Мрачная, туманная осенняя пора, когда все в природе окутано мглистым .сумраком, как только выпадает первый снег, сменяется светлыми, прозрачными днями. Небо становится ясным и мирным, его лазурь — гуще и ярче. Во всем своем великолепии возникают на ее фоне вершины высоких гор. Приятно греет еще горячее солнце первых дней зимы, и снег тает, струйка за струйкой стекая в ущелья.

Ребята остановились на одном из склонов и залюбовались сверкающим под солнцем горным пейзажем. Лучи солнца, падая на снег, преломлялись в нем и, отражаясь, ласковыми волнами касались детских лиц.

— Какой чудесный день! — прошептал Армен, — И у зимы есть своя прелесть.

— Стройся! — скомандовал Камо.

Ребята спустились в балку, а из нее снова начали подниматься вверх.

Следы старика то спускались в ущелье, то проходили по краям утесов, смотря по тому, где лежал путь лисы. В одном месте на снегу были разбросаны гусиные косточки и перья.

— Ах ты, бедная птица! И как же ты это свою душеньку отдала? И какой ветер унес твои перышки?.. Ах ты, моя красавица! — притворно убивался Грикор, подражая старушечьим причитаниям.

А Асмик стояла молча над раскиданными по снегу перышками, и сердце ее сжималось от боли: ведь это были останки одного из ее птенцов!

— Не горюй, мой дед этого так не оставит! — уверенно сказал Камо.

Ребята продолжали карабкаться на гору.

Наконец за одной из ее складок они увидели охотника с ружьем за плечами и огромным кинжалом на боку.

Чамбар приветствовал ребят веселым лаем. Он подбежал к ним и, ласкаясь, прижимался к их ногам. Асмик погладила собаку и угостила конфеткой:

— Нарочно для тебя принесла, Чамбарушка.

— Мне тоже дай, — протянул руку Грикор. — Или я, потвоему, и собаки не стою?

— Стоишь, даже больше стоишь, но разве не Чамбар спас нашего Камо?

Девочка сказала это с таким теплым чувством, что Камо покраснел до ушей.

— Дедушка, шашлык готов? — еще издали крикнул деду Грикор.

— Куда это вы идете, львята мои? — весело встретил ребят охотник. — Ну, раз пришли, хорошо сделали: познакомьтесь с лисьим нравом, — добавил он, садясь на снег и закуривая трубку. — Здорово, проклятая, измучила меня. Вы только поглядите на ее штучки. Спугнул я ее там, внизу, выгнал изпод одного камня... Только прицелился — как она бегом на голое местечко, на горе, где снег сдуло ветром. Гляжу, а в глазах рябит, ничего не вижу... А ну, кто из вас скажет: зачем это лиса, оставив снег, на голое место бросилась? — вдруг перебил свой рассказ старик.

— Дарвин говорит, — сказал Армен, — что животные своим цветом приспособляются к окружающему. Лиса на белом снегу была бы тебе хорошо видна, а в траве она незаметна: мех-то ее цвета сухой травы и земли.

Старик был изумлен: откуда мог знать о таких вещах Дарвин?

— Ну, слов нет, Дарвин, конечно, был охотником, — разрешил эту загадку старик. — Да, так вот, — продолжал он, — смотрите, что лиса потом сделала. Перебежала через холм, я — за ней. Вдруг слышу — за мной камень покатился. Оглянулся — лиса позади меня... Как успела? И зачем это?

— А это лиса, чтобы тебя обмануть, обогнула холм и пошла за тобой. Если бы не камень, ты бы ее след потерял, — объяснил Грикор.

— Молодец! Сразу видно, что сын полей... Ну вот, иду я за ней, иду. Гляжу — след оборвался. Нет его и нет. Диву даюсь: ни крыльев у лисы нет, чтобы улететь, ни ямы нет, чтобы провалиться. И куда только делась? Ведь как она ни поверни, след на снегу должен остаться?.. Вот и скажите-ка теперь: куда делась лиса?

Мальчики молчали. Это действительно было загадкой.

— Опыт нужен здесь, опыт да острый глаз. Это вам не плов, чтобы, засучив рукав, запустить в него пятерню... Ну, поглядите-ка теперь на лисьи фокусы. Всмотрелся я поближе в ее следы. Что же вижу? Коготки теперь лежат в мою сторону.,. Значит, лиса вернулась, наступая на прежние свои следы, чтобы меня запутать, А там и скакнула в сторону...

Тонкая хитрость лисы изумила ребят.

— А веда понимает, Хитрюга, когда по ночам бродит вокруг села, что наутро по ее следам охотник Асатур поднимется в горы, поймает ее да шкуру сдерет, — продолжал старик. — Вот она со страху и выкидывает такие штучки, чтобы спасти себя. Но меня не проведешь. Как ни вертись, а от охотника Асатура тебе не уйти!

Дед снял с головы огромную овчинную шапку-папаху, вытер ею выступивший на лбу пот и снова надел. От старика прямо пар шел.

Грикора смех разбирал, когда он глядел на круглую лысую голову деда.

— У твоего дедушки, — сказал он потихоньку Камо, — голова блестит под солнцем, как спелый арбуз. В темные ночи не бери фонаря, пусти вперед деда — будет светить, как луна.

Асмик фыркнула, Армен застенчиво улыбнулся, а Камо, нахмурив брови, сердито сказал Грикору:

— Прикуси язык, а не то...

— Эй, что там случилось? — спросил старик.

— Спрашиваю: «Почему твой дед и лето и зиму эту громадную овцу на голове носит?» А он на меня сердится...

— Хм... Значит, наши деды дураками были, что всегда в папахах ходили? Хотите, чтобы мы такие шляпы носили, как вы?.. Нет, летом их солнце прожигает, зимой — мороз, а эта овца летом мою голову от жары спасает, а зимой — от холода.

— А почему твоя голова лысая? — спросил Грикор.

— Хм... — лукаво сказал старик, — Если ты увидишь гору, а на ней ни травы, ни кустика, — значит, в глубине горы богатые руды скрыты.

— Досталось? — сделала Грикору гримасу Асмик.

Старик поднялся и снова пошел по следу лисы. Все двинулись за ним.

На одном из отвесных склонов след опять оборвался. Куда же девалась лиса? Не улетела же! Мальчики растерянно молчали. Дед посмеивался в усы.

— На этот раз она другую штучку выкинула. Посмотрите-ка вниз. Видите?

Было видно, что по снегу прокатилось что-то, словно камень упал и, раскидав снег, скатился вниз. Метров на десять ниже в снегу была заметна продолговатая ямка, затем еще несколько.

— Лиса прыгнула метров на десять вниз, а потом скатилась клубком, чтобы след замести, — объяснил охотник.

Продолжая преследовать лису, они дошли наконец и до ее норы.

Чамбар сейчас же бросился в нору, но ход был узок, и собака в нем застряла. Ребята с трудом ее вытащили. Однако, почуяв зверя, пес уже не мог успокоиться, Чамбар лаял, визжал, высунув громадный красный язык, и скреб землю.

— Ну, теперь попробуй достань ее без кирки и лопаты! А если мы в нору напустим дыму, она может уйти через запасный выход, — сказал охотник.

— А где у нее запасный выход? — спросил Камо.

— Вон где, — ответил дед, указывая на отверстие метров на двадцать ниже первого. — Это старая лиса, не новичок!.. Есть у вас какая-нибудь бумага?

— Есть старая газета, — сказал Камо.

Дед с двустволкой наготове пошел к «запасному выходу», а мальчикам велел вложить в нору газету и поджечь ее.

Как только они это сделали, лиса выскочила из отверстия, у которого стоял дед.

Прогремел выстрел, и она покатилась на снег.

— Ну, будешь теперь воровать? — весело сказал охотник.

Радостно лаял Чамбар.

Мальчики с шумными возгласами подбежали и подняли лису. У нее была чудесная, густая шерсть и пушистый хвост.

Асмик прыгала вокруг лисы, хлопая в ладоши.

— Не будешь больше трогать моих птенцов, не будешь!.. — восклицала она.

— Да, можно сказать, что лютый враг птицеводческой фермы уничтожен, — авторитетным хоном подтвердил Камо.

В это время Чамбар, заметив зайца, пустился за ним в погоню.

— Вряд ли догонит — снег подмерз. Будь он помягче, тогда наверное поймал бы, — сожалел дед.

— Но Чамбар такой большой, а заяц маленький. Почему же Чамбар не может нагнать такого малыша? — удивилась Асмик.

— А потому, что один бежит ради своей жизни, а другой — ради брюха, — ответил дед и свернул с тропинки в балку. — Тут есть хороший родник. Пойдем посидим, поедим, а потом — домой, — предложил он.

Ребята спустились вниз по склону горы. В ущелье, у родника, они сели отдохнуть. Лису бросили рядом на снег,

Дед Асатур вытащил из мешка хлеб, холодную баранину, и все с аппетитом поели.

Чамбара все еще не было видно, он где-то далеко гонял зайца.

Когда все насытились, дед наклонился к роднику, выпил воды, с удовольствием крякнул и протянул руку, чтобы взять лису, но... лисы не было!

— Ой, парни, ружье! Удрала! — вскрикнул дед.

А лисы уже и след простыл. Перебралась хвостуха через холмы и, сидя в безопасном месте, смеялась, конечно, над старым охотником.

Мальчики застыли в изумлении.

— Видали, какую штуку сыграла, проклятая! — огорченно сказал старик.

Не может быть ничего тяжелее для охотника, как потеря добычи, уже бывшей в руках. Поэтому дед Асатур и был очень опечален. Но солнце, к сожалению, уже зашло, с озеря дул холодный ветер, и ребята дрожали от холода. Где уж было снова приниматься за преследование беглянки!

— Идем, детки, домой, идем... Но я лучше бороду потеряю, чем ее шкуру! — поднялся с места дед.

По дороге Армен спросил:

— Как же это она убежала, дедушка? Ведь ты убил ее?

— То-то и оно, что не убил, а только легко ранил, — мрачно ответил старик. — Оглушил... Висела у меня сбоку, только притворялась мертвой. Всю дорогу раздумывала, как бы удрать. Дернуло же меня отдохнуть! Но что может быть в мире милее, чем журчащий ручей, когда охотник устанет... Погоди же, я еще припомню тебе колхозного гуся! — грозил дед лисе-обманщице.

Об одном зверьке, любителе меда

Все шло как будто без помех. Но в эту зиму произошел и еще один любопытный случай.

Колхозный пчеловод Аршак пошел однажды утром поглядеть, не упала ли температура в ульях. Холода усиливались. Со стороны озера дул морозный ветер, по безлесным склонам гор и приозерной равнине гуляла метель. Аршак тщательно заткнул соломой все щели в сарае и еще раз обошел его со всех сторон — не оставил ли где какой дырочки.

Неожиданно он заметил на снегу тонкую цепочку следов, тянувшихся по снегу к сараю.

Увидев ходившего невдалеке от стогов деда Асатура, Аршак помахал ему фуражкой:

— Иди, дед, сюда! Скажи, чьи это следы? Какая дрянь на пчельник забралась?

Дед склонился над следами и хмыкнул.

— Ишь, мед почуяла!.. — загадочно произнес он и, войдя в сарай, начал тщательно осматривать ульи.

Скрипнула дверь, и в ней появился Грикор.

— Ты зачем? — сурово спросил дед.

— Вот дела-то дивные! Куда это я попал? — в притворном недоумении моргал глазами Грикор. — Ведь я же в клуб шел. Как я сюда попал?.. Ты погляди только, какая сила у твоего меда, дедушка: возьмет человека за нос и тянет, ведет за собой!

— Полно пустяки болтать! Тут разбойник в ульи забрался, а ты...

Дед нашел поврежденный улей и с огорчением осматривал его.

Ночью куница пролезла в сарай, разломала в одном из ульев леток и сожрала мед. Застывшие от холода пчелы не в силах были защищаться.

— Вот я ей покажу, как мед есть! — сердился дед. — Поди дай знать моим львятам. Нагоним — сдерем шкурку с этого дрянного зверька. Живо!

Вскоре пришли Камо и Армен. Они осмотрели улей, возле которого валялись куски воска и мертвые пчелы.

— Как же она собак не побоялась? — спросил Камо.

— Ночью метель была, собаки все под сараи попрятались, ленивые отродья! А куница как раз такие ночки и выбирает, — огорченно ответил дед. — Как только мне в голову не пришло поставить капканы у сарая!.. Да разве поставишь, когда кругом столько собак и кошек!.. Ну, пойдем, пойдем. Сходи, Камо, милый, принеси мое ружье да и Багратову винтовку захвати, она у нас дома: Не забудь и лопату с киркой взять. Чамбара кликни.

Несколько часов спустя дед Асатур, спрятав бороду за пазуху, торопливо поднимался по склонам Дали-дага. За ним шли Камо и Армен. Шествие замыкал Грнкор. Впереди всех, охваченный охотничьим пылом, бежал Чамбар. Кренделем завернув хвост на спину, он внимательно вынюхивал следы пробежавшей здесь куницы. Ночью прошел снег, и следы эти были ясны и четки.

Когда они дошли до ущелья Чанчакара, Грикор устало присел на камень.

— Уф, как много ходит этот зверь! — сказал он.

— Да; еще как ходит! — подхватил старик. — Человеку в три дня не пройти столько, сколько куница за ночь пройдет... А как вы думаете, почему куница так много ходит? Да все от страсти к меду!.. Помнишь, как ты по запаху меда на Черные скалы забрался? — обернулся он к Грикору. — Чуть в пропасть не свалился! Вот и куница, как ты, мед любит и в поисках меда готова до зари все щели обыскать. Лишь под утро она, как и все другие животные, прячется, чтобы ее враг не заметил. Только страсть к меду и заставляет ее так много бродить... Но сейчас она далеко не ушла, где-нибудь здесь прячется. Разве она может уйти далеко, съев столько меду! Должно быть, уже дрыхнет в какой-нибудь дыре.

И в самом деле, след куницы обрывался у неширокого отверстия в скалах.

Мальчики еле сдерживали свой восторг. Да и как им было не радоваться: ведь они впервые охотились на куницу!

— Теперь ты, милая, у нас в руках. Теперь тебе от деда Асатура не уйти, — говорил старик, вынимая из сумки старые газеты.

— Что нам надо делать? — спросил Грикор. *

— Ты ничего не будешь делать. Все, что надо, сделаю я. Дымом придушу куницу в ее логове, а потом разрою его киркой и вытащу зверюшку. Так полагается.

Старик скомкал несколько газет, положил их в отверстие в скале, поджег и начал раздувать огонь, стараясь, чтобы дым шел внутрь.

Но в скале были щели, и дым, не задерживаясь в норе, повалил со всех сторон.

— Скорее, скорее затыкайте щели! — всполошился старик.

Мальчики бросились ему на помощь, но тут из норы послышался хрип, кашель. Куница, не вынеся дыма, разметала горящие газеты, выскочила и убежала..,

— Чамбар, держи, лови ее, Чамбар! — растерянно размахивая руками, кричал дед. — Врешь, не уйдешь, я еще сдеру с тебя шкуру!

Чамбар не нагнал куницу. Она успела добежать до дуба и нашла приют на одной из самых верхних его веток. Прижавшись к дереву, зверек затих.

— Ах, проклятая, бороду мне опалила! — сердито ворчал дед, стряхивая с себя искры. — Чтоб твоя родительница подохла!.. Вы что зевали? Надо было за хвост схватить... Будь я молод, я бы ее не .упустил.

«Болт... бо-олт... болт!..» — взревел на Гилли «водяной», словно смеялся над неудачей деда.

— И этот туда же! — рассердился дед. — Вот я ему сейчас покажу, чего стоит охотник Асатур.

В те дни в окрестностях появились волки, и старый охотник на всякий случай взял у председателя его боевую винтовку.

— Дробью ее не достанешь, — сказал старик, — высоко забралась. Придется из винтовки. — Дед вздохнул. — Эх, жаль, старый стал я... Надо выстрелить в голову, тогда шкурку не попортишь. Но куда уж мне!.. На-ка ты попробуй, — протянул старик винтовку Грикору.

Грикор обрадованно потянулся было за нею, но дед, удивленно подняв брови, язвительно засмеялся и отдернул ружье:

— Ты что думаешь — я уж и на самом деле никуда не годен, что ты меня заменить можешь?..

Грикор опешил. Рука его так и повисла в воздухе. Ребята, поняв, что дед шутит, рассмеялись.

— Умри верблюд, все одно — не снести ослу его шкуры, — загадочно сказал дед и, подняв винтовку, прицелился.

Раздался выстрел, и куница, соскальзывая с ветки на ветку, упала на снег так бесшумно, как мог бы упасть брошенный на ветер серо-коричневый комок ваты.

Камо подбежал и поднял зверька. Он был поражен: пуля выбила у куницы только два передних зуба. Шкурка, мягкая, нежная, бархатистая, осталась неповрежденной.

— Вот как стрелять надо! — хвастался дед, самодовольно поглаживая прикрепленный к архалуку значок «Ворошиловский стрелок». — Даром, что ли, меня, охотника Асатура, во время войны район командиром ополчения в селе Личк назначил? Так, зря, наугад?.. И в районе знают, какой стрелок дед Асатур!

Зверек был красивый — каменная куница-белодушка. Шкурка ее была темно-каштанового цвета, на брюшке — более светлого оттенка, на шее — большое белое пятно, хвост пушистый, пышный. Но по мере того как жизнь покидала куницу, мех ее терял ту красоту, которая свойственна ему только у живого существа.

— Погодите-ка, у нее вся мордочка в меду, да и на голову сколько налипло!.. Дай слизну, — шутил Грикор.

— Фу, довольно тебе! Кто тебя не знает, подумает, что ты и на самом деле обжора! — возмущался Камо.

— Ну, а если мне не даете, дайте Чамбару, пусть полакомится, — предложил Грикор.

Услышав свое имя, Чамбар начал повизгивать. Было ясно — предложение Грикора пришлось ему по сердцу.

— Это можно, — согласился старик и достал нож.

Он не вспорол шкурку, а вытащил из нее через пасть все тельце зверька и отдал Чамбару. Шкурка же осталась целехонькой, и, когда дед набил ее сухими дубовыми листьями, куница, казалось, ожила.

По дороге в село Камо спросил:

— Дедушка, а что ты сделаешь со шкуркой?

— Вы что, думаете, отняли у моей внучки камень на кольцо, отправили в Ереван — я так это и оставлю?

Ответ деда обрадовал мальчиков: Асмик была у них у всех на уме, когда они думали о шкурке.

Когда они пришли в село и остановились у дома, где жила Асмик, дед вызвал девочку и накинул ей куницу на шею:

— Возьми, доченька. Наденешь в день свадьбы и вспомнишь старого охотника Асатура.

Асмик покраснела, но меху — шелковистому, нежному — необычайно обрадовалась. Прижималась к нему лицом и все повторяла:

— Какой же он красивый, мягкий...

Камо готов был отдать полжизни, чтобы этот мех подарил девочке он, а не дед...

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«Небо высохло»

С подснежниками, фиалками, стаями птиц с юга пришла и, пройдя по долине Аракса, поднялась к вершинам Дали-дага новая весна. Природа проснулась после зимнего сна, скинула белое покрывало и надела красочные одежды. В камышах озера Гилли снова закопошились, зашумели, заговорили на все лады птицы.

С наступлением весны ребята привели в порядок инкубаторы, добыли аккумуляторы. Неузнаваемо изменилось все здесь за зиму. Маленький, детскими руками созданный птичник превратился трудами колхозников в большую ферму. Птицы были помещены в новые клетки и питание получали по особым рационам: по одному — несушки, по другому — птенцы, по третьему — селезни и петухи водяной курочки*

В один из солнечных дней Асмик широко раскрыла ворота фермы, и ее питомцы — водяные птицы разных пород и раскрасок — неудержимо двинулись к пруду. Солидно переваливаясь с боку на бок, шли гуси нуия. Перья у них блестели так, как это и должно быть у здоровых и жирных птиц.

Асмик не могла нарадоваться, глядя на своих питомцев.

— Вы поглядите только, как они уже выросли!.. И птица в птицу: недаром в один день родились! — в восторге повторяла она.

— Да, все от одной железной матери, — с обычным смехом в глазах сказал Грикор. — Все выросли... Да ведь и ты выросла, Асмик. Джейран ты, а не девочка!

Асмик больно ухватила Грикора за вихор.

— Нет, нет, — вопил Грикор, — не выросла, не выросла! Пусти, больно!

Но Грикор был прав: Асмик за год расцвела. Не отстали от нее и товарищи. Камо еще более возмужал. На верхней губе у него уже пробивались усы, голос погрубел. Армен тоже повзрослел, но стал еще тоньше и застенчивее. Только Грикор остался как будто таким же: то же детски-наивное лицо, такой же подвижной, бойкий, тот же смех в черных глазах...

Дикие птицы на ферме начали нестись. А так как несушек было до ста двадцати, ребятам больше не было нужды собирать яйца для инкубаторов на озере.

Из отделения, где содержались лысухи, выбежала радостная Асмик. В руках у нее было продолговатое, покрытое мелкими крапинками яйцо.

— Первое яйцо! — закричала она. — Первое яйцо домашней лысухи! Поглядите, какое красивое!

— А ну, дай мне... Дай на зубах попробую. Ты знаешь, какие крепкие первые яйца у молоденькой курицы! — И Грикор протянул руку.

— Не дам! — испугалась Асмик. — Раздавишь. — Она нежно прижала яйцо к щеке.

— Давайте взвесим, — предложил Армен.

Грикор принес маленькие аптечные весы, висевшие на гвозде в одном из углов фермы.

— Ну, такое же, как и куриное, — сказал Армен, взвесив яйцо. — Тридцать семь граммов. А через год, через два, когда птицы подрастут, они и яйца будут нести крупнее. Нам теперь нужно получить помесь между дикой и домашней птицей, понимаешь, Асмик?

— Но у нас ни гусей, ни уток домашних нет.

— Давай обменяем часть наших диких на домашних, — предложил Камо.

По распоряжению Баграта ребятам разрешили взять с колхозной фермы десять птиц — пять уток и пять гусынь.

— А в обмен не возьмете наших? — спросил Камо.

— Такого распоряжения председатель мне не давал, — сказал заведующий фермой.

Запасы хлеба в селе в прошлом всегда зависели от дождей. Теперь колхоз летом глубоко пашет и на зиму накопляет в земле влагу. Кроме того, колхоз засевает поля осенью засухоустойчивыми семенами. И в районе Севана урожай повысился. Но все же засуха и теперь еще самый страшный враг этого края, потому что он лишен лесов.

— Посмотри, вон в чем наше несчастье, — сказал Армен Асмик, показывая на обнаженные горные склоны. — Мы окружены со всех сторон горами. С Черного моря к нам плывут облака, но наталкиваются на эти горы и весь свой груз — дожди — сбрасывают по ту сторону, не донеся до нас.

— А наше «море»? — спросила Асмик.

— Наш Севан не так велик, он образует мало облаков, да и те уносит ветром в чужие края...

Весной случилось то, чего боялись в Личке: сколько ни ожидали люди дождей, они не шли.

На полях пробились побеги, поднялись на пядь — и поникли, не получая влаги. Речка, протекавшая около села, обмелела, и колхозники стали ходить за водой к озеру Гилли.

Замерли пчелы на пасеке, на полях и на лугах начали увядать цветы. Особенно страдали водяные птицы на ферме. Они бродили вялые, похудели, запаршивели. Асмик два-три раза водила их к озеру Гилли.

Жалкий вид птенцов, их грязные перья заставляли девочку страдать.

— Ты видел, как потрескалось дно у нашего пруда? — спрашивала она у Грикора.

— Бедный пруд, он тоже пить хочет! — отвечал Грикор, и трудно было понять — смеется он или говорит серьезно.

Однажды Армен попросил у Баграта телегу, чтобы привезти воды из озера.

Взяв в кооперативе несколько пустых пивных бочек, ребята поехали за водой. Наполнив бочки, они по пути на ферму заехали на пасеку.

— Десять миллионов пчел не выпьют столько, сколько один теленок, — засмеялся дед. — Зря вы бочки сюда привезли: не будут же пчелы из бочек пить! Они привыкли пить из ручейков. Да ручьи теперь часто пересыхают. Можете вы для них новый устроить?

— Устроить-то устроим, только вода в нем будет мутной. А давайте польем этот клевер — здесь вода не загрязнится.

Ребята осторожно сняли с телеги бочку, опустил» ее на землю и полили поникший от жары клевер, который рос вдоль ограды пчельника.

Пчелы сейчас же почуяли воду и тучей слетелись на клевер.

— Так лучше. Пусть пчелы пьют с листочков клевера, а в ручье они и потонуть могли бы, — сказал Армен.

— Погодите, я сейчас такой для них ручей устрою, что пчелы, когда им время умирать придет, только меня, Грикора, и будут поминать! — И Грикор помчался домой.

В углу комнаты давно стоял старый медный самовар с кривым краном. Грикор схватил его и выбежал.

— Эй, сорванец, куда ты самовар уносишь? — крикнула ему вдогонку мать.

— Мамочка, у пчел праздник, им большой самовар нужен.

Не успела мать опомниться, а Грикора уже и след простыл. Притащив самовар на пасеку, он заторопил Армена:

— Армеи, скорее налей в него воды!.. Так... Теперь надо чуть-чуть приоткрыть кран.... Видишь, какой тоненький ручеек потек?.. Так, так... Надо каждый день так делать — наполнять самовар водой и открывать кран на такую чуточку. Вот вам и «пчелиный ручей».

Остальные бочки с водой они отвезли на птицеводческую ферму и разлили там во все, какие только нашлись, корыта и ванны.

Гуси и утки на радостях подняли такой гомон, с такой стремительностью бросились к корытам, что едва не разлили всю воду. Многим она и не досталась — птицы посильнее теснили и отгоняли слабых.

— Грикор, сбегай попроси у бригадиров еще две телеги. Может быть, и ячмень сумеем полить, — распорядился Камо.

Дед Асатур не останавливал ребят. «Пусть, — думал он, — мои львята облегчат жажду хотя бы кусочка земли. Но разве можно напоить все посевы!»

Какие это были томительные дни!

Когда бы еще не было так много воды перед глазами... Внизу — бескрайный водный бассейн, вверху, над ним, — страдающая от жажды земля...

А в камышах озера Гилли таинственно и зловеще продолжало реветь неведомое чудовище: «бо-олт... болт... бо-олт!..»

— Мы бога забыли, люди, бог нас и карает! — вопила Сонá и поднимала руки к небу.

— Не трепи языком! — сердился на нее старик охотник. — Вы раньше по три раза в год не ходили на богомолье? Не приносили жертв? Не постились? Что же, не было засухи?.. Забыла, как в японскую войну небо высыхало? Как обеднел тогда народ?

— Такие вот старики, как ты, и довели нас до этого. Спутались с ребятишками да их умом и живут. Пойдем, бабы, пойдем воду пахать [В старой армянской деревне суеверные крестьяне считали, что если вспахать» воду, то пойдет дождь] — может, и пожалеет нас господь.

— Дело Сонá говорит. Идите, способ испытанный, — с оглядкой советовал женщинам колхозный счетовод Месроп, бывший дьякон.

Сонá и несколько старух взяли кривую жердь, похожую на соху, и спустились к озеру.

За ними со смехом и шутками бежали ребятишки:

— Смотрите, смотрите, старушки пошли воду пахать!

— Сонá, над нами смеются, вернемся, — смущенно сказала одна из женщин. Повернулась и пошла назад. А остальные старухи поплелись за Соной, впряглись, как лошади, в «соху» и, войдя в реку, впадавшую из Гилли в Севан, начали бороздить ее — «пахать воду».

Окруженный своими «львятами», на плоской крыше сарая сидел дед Асатур. Посасывая неразлучную трубочку, он поглядывал на уморительные движения женщин, «пахавших воду» в реке, и насмешливо пофыркивал.

— Откуда у них это берется, дедушка? — спросил Армен.

— Откуда?.. Хм... Знаешь ли ты, в каком темном царстве мы раньше жили, как жили?.. Как скоты! Кто нас чему учил?.. Случился раз год такой засушливый — солнце все вокруг начисто выжгло. Ну, скажите, что наши сельские дуралеи придумали? Стали воду «пахать», а там и монахов позвали, из того монастыря на Севанском острове. Пришли они в черных рясах, в черных клобуках, с крестами, иконами, облачились в золотые ризы и пошли к озеру. А за ними валом повалил народ. Пели монахи там песни свои церковные, кадили кадилами, к небу дым валил — должно быть, молитвы верующих с собой к богу нес...

— Ну, а бог прислал дождь в обмен? — засмеялся Грикор.

— Дождь?.. Какой дождь! Холеру прислал.

— Холеру?..

— Ну да, холеру. Не слышали? В селе часто говорят: «В холерный год было». Это в тысяча девятьсот одиннадцатом. В Ереване холера началась, вот и стали от нее у нас спасаться — и к нам ее занесли. Как? Да вот так же. Приезжие из Еревана спешили в монастырь — к крестам да иконам прикладываться. Некоторые из них уже больные были. А потом монахи к нам в село пришли дождик у бога вымаливать да наших дураков заставили кресты целовать. Вот так и передали заразу... По двадцать человек в день умирало!.. Все в ужасе кинулись в горы, в пещеры, на пастбища. Шалаши ставили и жили. И все врозь. Люди, как звери, друг от друга убегали... Вот, ребята мои дорогие, как «дождь» на нашу голову призвали чернорясники! Зато на беде нашей они да поп деревенский нажились. Вон детский сад — дом с красной крышей — это бывший поповский. Хоронил-то ведь не даром! — Дед поглядел на озеро, покачал головой и добавил: — Глупое дело... Воду в реке взбалтывая, полей не оживишь. Тут другое нужно.

Ребята сидели молча. Мысли их были заняты водой.

...Вечером на колхозном собрании председатель Баграт стыдил суеверных женщин:

— Ваша «пахота», кроме позора, ничего вам не даст. Уж лучше давайте пойдем все, сколько нас есть, к Гилли: пусть кто сколько сможет принесет воды для полей.

— Это что же? Мы, выходит, для того колхозниками стали, чтобы воду носить? — раскричалась Сонá.

— Колхоз тебе не карас с медом, чтобы ты, как куница, влезла, наелась и пошла спать, — сказал ей дед Асатур. — Идем, ребята! Хорошо надумал Баграт.

Арам Михайлович поднял на решение этой задачи сельскую партийную организацию, Камо — комсомольскую, Армен — пионеров своего отряда, Асмик и Араке — своих подруг.

Школьный звонок, умолкший на время каникул, неожиданно зазвонил. Не прошло и нескольких минут, как во дворе школы собрались все учащиеся, пришли учителя.

Арам Михайлович вышел вперед и произнес небольшую речь, которую закончил призывам:

— Идем спасать умирающие от жажды поля нашего колхоза!

Баграт стал похож на старшину роты, который спешно готовит к походу вслед за идущей в бой частью ее транспорт и хозяйство.

— Запрячь все колхозные фургоны, телеги! — тоном боевого приказ сказал он бригадирам. — Вывести всех имеющихся в селе ослов, лошадей, мулов. Собрать все, какие только есть, бочки, кувшины. Взять на молочной ферме все бидоны!

Каждый принес что мог: кто бурдюк, кто ведро, кувшин, даже чайник — все, что только можно было наполнить водой. В сердцах людей вспыхнула надежда спасти поля от засухи.

Когда все было готово, председатель отдал приказ:

— Все к Гилли!

И село тронулось за водой.

Стояла ночь, тихая, ясная. Полная луна мягко освещала обожженные солнцем поля и смотрелась в темное зеркало озера. Дневной зной сменился ласковой прохладой.

Зазвучала зурна. Ее поддержал барабан. Звуки музыки оживили людей. Послышались шутки, смех, вспыхнула' песня. Тишину озера нарушили плеск воды и звон ведер.

Спустился к берегу и колхозный грузовик, нагруженный бочками. С лязгом и скрежетом следовали за ним тракторы, волоча за собой прицепы, тоже с бочками. Тарахтели арбы и фургоны, запряженные лошадьми; за ними шел караван ослов и мулов, увешанных бидонами. А за караваном спешили запоздалые группы женщин и детей.

Набрав воды, все двинулись на гору.

Шли радостно настроенные, ободренные мыслью, что дадут жизнь умирающим без воды посевам.

Поднявшись на склон горы, на котором раскинулись их поля, колхозники опрокинули на землю бочки, развязали тугие бурдюки, откупорили узкогорлые кувшины, и к корням растений, истомленных от засухи, с приятным бульканьем потекла холодная, свежая вода.

Иссохшая земля жадно впитывала прозрачные струи воды и мягко похлюпывала, будто говорила: «Ох, как легко, как хорошо стало!.. Дайте же попить еще, еще!..»

Всю ночь колхозники поливали посевы. И всю ночь играла зурна, призывая их к труду... На рассвете, когда мальчики еще раз хотели вернуться к озеру за водой, Асмик сказала:

— Ты устал, Армен, довольно, поди домой. — И, словно оправдываясь перед товарищами, добавила: — Он ведь такой худенький...

В голосе девочки звучала забота и ласка. Армен тепло улыбнулся.

— Ну, теперь у меня и усталость прошла! — сказал он и, взяв ведра, побежал к озеру.

В камышах Гилли просыпалось пернатое население.

Борьба в сердце старого охотника

Поля ожили и начали поправляться, точно маленькие дети после болезни.

Но птицы на ферме ходили ослабевшие, пчелы не вылетали из ульев — в полях не было цветов, не было ветерка...

В двух ульях-кувшинах, привезенных с Чанчакара, пчелы и совсем вымерли. Дед Асатур вынул из одного кувшина мед, остатки сотов, выставил пустой кувшин на солнце и занялся вторым.

— : Армен, ученый сынок, сбегай-ка позови завскладом, пусть придет примет мед.

Армен побежал в склад.

Дед Асатур своим длинным кинжалом подрезал воск, которым соты были прикреплены к стенкам второго кувшина, и, вынимая круглые медовые лепешки, складывал их на большой деревянный поднос.

Неожиданно кинжал наткнулся на что-то твердое. Старик вынул еще одну лепешку. Вдруг ярко сверкнул какой-то блестящий предмет. Дед быстро прикрыл его сотами и боязливо оглянулся: не увидел ли кто его находки?

Рабочий пришел из склада, принял вынутый мед и, указывая на еще не опорожненный кувшин, спросил у деда Асатура:

— А этот?

— Этот я х-х-хочу разделить по н-н-неполным ульям... для подкормки... — сказал, заикаясь, дед.

Рабочий решил, что деду, вероятно, захотелось отнести немного меду своей старухе, и он, ничего не сказав, ушел. Армен еще не возвращался.

Дед Асатур, оставшись один, вынул еще несколько сотов и опешил: кувшин наполовину был полон золотых монет, колец, ожерелий.

Старик совершенно растерялся. У него помутилось в голове, и он сел на землю.

Опомнился дед не сразу. Потом, понемногу придя в себя, принес мешок и стал наполнять его найденными сокровищами. Руки у него дрожали, не слушались. Прилипшие к стенкам кувшина монеты с трудом отковыривались.

А дед спешил — боялся, что его застанут за этим занятием. В то же время он не хотел оставить ни одной монетки, чтобы не выдать себя.

Наконец, очистив карас до дна и взвалив на спину мешок, дед дрожащими шагами направился домой. Он задыхался, казался тяжело больным.

Дед шел, и ему чудилось, что за ним идет все село...

Но вот и дом. Войдя в хлев, старик спрятал мешок в стойло.

Когда стемнело, дед Асатур сказал жене:

— Ты что-то давно не была у нашей дочки. Пошла бы поглядела, как она живет.

— И то правда, — согласилась старая Наргиз. — Пойду погляжу.

Она оделась и ушла, а дед, оставшись в одиночестве, взял кувшин с водой, корыто, свечу и пошел в хлев. Крепко заложив дверь изнутри, он зажег свечу, вытащил из стойла мешок с кладом и, налив в корыто воды, начал смывать мед, налипший на драгоценностях.

Чисто вымытые, они так блестели, такими радужными огоньками отливали вправленные в браслеты и кольца драгоценные камни, что старику на мгновение показалось, будто ему снится сказочный сон.

Шум во дворе заставил деда поспешно потушить свечу, Он замер... Нет, никого... Должно быть, Чамбар пробежал. От волнения у старика дух захватывало: такие сокровища!..

Боясь, что может вернуться жена, он наскоро собрал снова все в мешок, поспешно вырыл яму в темном углу хлева и спрятал в нее клад.

Выйдя во двор, дед боязливо огляделся. Нет, никого не видно. Он запер дверь хлева, вернулся домой и, сидя на тахте, мрачно посасывал свою трубочку,

Мысли деда были сосредоточены на находке: и рад был ей и боялся. Сидел и настороженно прислушивался. Казалось, вот-вот придут, раскроют его воровство.

«Но почему воровство? Чье добро я украл? — размышлял дед. — Чего я боюсь?..»

У дверей послышались шаги. Вернулась Наргиз.

— Что с тобой? Отчего ты такой бледный, дрожишь? Заболел? — встревожилась она.

— Постели мне, лягу, — сказал дед и, угрюмо сопя, начал раздеваться.

С этого дня колхозники стали замечать, что дед Асатур делается все мрачнее, раздражительнее, избегает людей. Даже на пасеку не ходит, а с ружьем в коленях сидит все время на колхозном гумне.

Однажды Грикор прибежал к Камо и в ужасе сказал:

— Дедушка Асатур сошел с ума!

Они крадучись подошли к гумну. Спрятавшись за скирдой, мальчики начали наблюдать за дедом. Старик сидел, вытянув руки, и попеременно то поднимал, то опускал их: у него в ладонях был, казалось, какой-то груз, который он взвешивал. Губы деда шевелились, словно он разговаривал сам с собой. При малейшем шорохе он вздрагивал и оглядывался.

— Что с ним? — прошептал Камо.

— От старости, должно быть, — заключил Грикор.

— Нет, это не от старости, он еще крепок. Тут что-то другое... Неужели мой старый дед заболел? — И на глазах у Камо Грикор впервые увидел слезы.

— Окликнем?

— Нет, нет... Уйдем!

Дня через два старик, поманив к себе Армена, таинственно шепнул ему на ухо:

— Армен, если бы ты нашел золото, что бы ты сделал?

— Золото?.. Если бы я нашел золото — отдал бы тому, кому оно принадлежит, — не колеблясь ответил Армен. — А почему ты об этом, дедушка, спрашиваешь?

— А кому оно принадлежит?

— Государству, народу!

— Как? — удивился старик. — Все люди готовы перегрызть друг другу горло из-за золота, а ты говоришь — государству?

— У нас из-за золота не перегрызают друг другу горло. Так было в том, твоем старом мире, — сказал Армен. — У нас этого нет. Только в Америке из-за долларов разные подлости делают.

— Раз ты нашел золото — значит, оно твое. Зачем отдавать другому? — возмутился старик. Он, казалось, хотел заглушить в себе другой, справедливый, возражавший ему голос.

— Что ж, что нашел я? Золото — собственность государства. Мы его присваивать не имеем права. Ты сам всегда говоришь: «Берегите честь дедов!» Что это с тобой вдруг сталось?.. Да и к чему ты об этом разговор завел, не пойму никак!

Старик смутился и, чтобы скрыть тревогу, закричал на мальчика:

— Не болтай глупостей! Скажи на милость, этот сосунок охотника Асатура честности учить вздумал!

Дед, взволновавшись, пошел домой. Войдя в хлев, он запер за собой дверь и достал мешок.

«Нет, надо беречь свою честь... Этот ребенок был прав... Я никогда не делал ничего нечестного и теперь не сделаю!» — сказал он себе и, взвалив мешок на спину, хотел отнести его в сельсовет. Но ноги не шли.

Дед опустил мешок, раскрыл его и снова начал перебирать драгоценности.

Всю свою жизнь, бродя по горам за дичью, мечтал охотник Асатур: «Эх, где ты, бог нищих? Дал бы мне найти кувшин с золотом, дал бы пожить немного по-человечески!»

Шестьдесят лет носил он в сердце эту мечту, Ходил по горам, влезал в пещеры, искал клады и отчаявшись, возвращался домой с пустыми руками.

В былые дни, под влиянием стариковских рассказов, он часто видел сны. «Пойди, — говорили ему в этих снах, — пойди туда, где было старое село. Там у овражка, под камнем, клад зарыт. Откопай, возьми». Но деревенские суеверия не допускали таких попыток: «Если пойдешь, перевернешь камень, о котором тебе сказали во сне, и найдешь золото — умрет твоя жена». Жажда найти золото, однако, пересиливала. Сколько раз, презрев суеверия, ходил Асатур лунными ночами переворачивать камни! Сны обманывали — золота все не было... «Где уж бедняку о счастье думать!» — горько говорил он и шел настораживать капканы на волков.

Дед вспомнил свою молодость. О чем только он не мечтал, женившись на «дочери Артина»!.. Каждой осенью, как только выпадал снег, охотник Асатур весело говорил жене:

— Ну, жена, теперь мы с тобой заживем!

— Ах ты, хвастун! Хотела бы я увидеть того, кто разбогател охотой...

Асатур горячился:

— А что, давай-ка посчитаем! За шкуру куницы дают три рубля, так? Убью я за неделю не меньше двух куниц? Убью. За три месяца — а в месяце четыре недели: это двенадцать недель — убью двадцать четыре куницы. Вот тебе уже семьдесят два рубля. Чего тебе еще надо? Даже корову купить можно.

Всю зиму бродил охотник Асатур по горам, уставал, обмораживал руки, ноги, но всегда просчитывался. За зиму ему удавалось убить не больше четырех-пяти куниц. За медвежьи и лисьи шкуры давали гроши, а мясо убитых козуль и оленей он, по охотничьему обычаю, раздавал соседям.

Так всю жизнь и прожил бедняком Асатур. Только при советской власти зажил он хорошо, но страх, скопившийся в нем за пережитое голодное полустолетие, не покидал его. Этот страх перед нуждой и жадность частного собственника, которые еще ютились где-то в уголке его души, заставили старика сейчас снова опустить мешок с плеч и зарыть его глубоко в углу хлева. «Умирая, завещаю внукам», — решил он.

О чем рассказал древний кувшин

Дед Асатур нашел в карасе целое богатство. Но не меньшее богатство нашел в другом карасе Армен. Осматривая его, он заметил внутри какие-то странные царапины. Армен вгляделся внимательнее. Сомнений не было: чем-то острым на стенке огромного, плохо обожженного глиняного кувшина вкривь и вкось были нацарапаны какие-то буквы. Многие из них были залеплены воском.

Армен сбегал за горячей водой и тщательно отмыл и отскреб внутренность кувшина. Потом он взял карандаш и бумагу и старательно перерисовал найденную им надпись.

Прочесть ее Армен не смог: буквы были армянские, но слов он не понял. Только одно из них и было ему знакомо — имя «Артак».

Армен помчался к Араму Михайловичу.

— Я принес вам письмо от полководца Артака, — сказал он улыбаясь.

— Что, он опустил его в почтовый ящик? — засмеялся учитель.

— Нет, в карас.

Арам Михайлович долго разглядывал срисованную Арменом надпись, но тоже не мог понять всего, о чем в ней говорилось.

— Это, — сказал он, — древнеармянский язык.

Арам Михайлович достал из шкафа словарь древнеармянского церковного языка и, разбирая слово за словом, фразу за фразой, заносил их на листок бумаги. Некоторые места записи с трудом поддавались расшифровке. Учитель хмурился, волновался, но лицо его постепенно светлело и оживлялось довольной улыбкой. «Скалы, скалы... — шептал он, — скалы раскололись и поглотили Великий Источник... И после... после... поля...»

— Ура! — наконец вскричал он. — Всё... Прочел всю запись! Слушай, Армен, вот что сказано в ней... — И Арам Михайлович торжественно прочел: — «Я, Артак, севанского края полководец, родился под несчастной звездой. Гора загремела, земля затряслась, море вышло из берегов, скалы раскололись и поглотили Великий Источник. Поля и нивы наши стали пустыней. И пришел чужеземный захватчик, придушил, уничтожил мой голодный народ, и реки крови потекли по этой стране. Ныне, окруженные врагами в пещерах Чанчакара, уповаем на милость неба».

— Вода?.. Значит, в нашем селе был Великий Источник! Как хорошо, что мы поднялись на Чанчакар!

Армен в волнении вскочил с места.

— Да, вода была и, к сожалению, пропала, — задумчиво ответил учитель.

— Но где же был он, этот Великий Источник?

— Вот этого-то мы и не знаем, — сказал Арам Михайлович. — Пойдем к деду Асатуру, поговорим с ним.

По дороге они встретили Камо.

— Камо, новость-то какая! Вот удивишься!.. — показал ему бумагу Армен. — Потом скажу, идем к деду.

Старик всполошился, увидев посетителей. Лицо у него побледнело.

— Что случилось? — едва выговорил он дрожащими губами.

— Ничего. Ты должен объяснить нам тайну караса, — сказал учитель.

— Караса?.. — Дед, внезапно ослабев, сел на тахту. — Я... я... к-караса?.. — заикаясь, говорил он.

— Что с тобой, дедушка? Армен нашел в старом карасе запись. В ней говорится, что в далекие-далекие годы где-то в наших местах было очень много воды. Что ты об этом знаешь? Ты ведь охотник, тебе знаком каждый камень у нас. Может, ты видел где-нибудь следы былой воды или каналов? А?

— Ах, об этом карасе? — облегченно перевел дух старик. — Нет, сынок, не видал. И мы ведь не дураки. Была бы вода, мы бы ее достали. Сколько раз уж у нас сгорали поля от засухи!.. Будь вода, мы бы разве упустили ее?

— Знаешь, дедушка, — продолжал учитель, — в древности в Армении был такой обычай: у начала каналов ставили каменные фигуры, статуи-памятники богу воды. Таких фигур ты тоже не видал?

— Нет, таких не видал... Вот разве что под Черными скалами, на Дали-даге, есть вишап. Вроде как крокодил, только без хвоста...

— Вишап?.. Должно быть, то самое, А ну, дед Асатур, собирайся, идем! — взволновался учитель. — Идем скорей!

На загадочной тропе

Камо поспешил к Асмик.

У фермы он застал Сэто. Перегнувшись через изгородь, он говорил Асмик:

— Если мать из железа, без сердца, то, конечно, дети у такой матери запаршивеют. Ну и ферму же вы устроили, бородой вашего деда Асатура клянусь! Я бы...

Сэто не кончил фразы. Увидев Камо, он обратился в бегство.

— Не обращай на него внимания, Асмик, — сказал Камо девочке. — Сбегай лучше сейчас к Грикору, скажи, что мы идем на Дали-даг.

— На Дали-даг?.. — обрадовалась Асмик.

Она мигом собралась и побежала за Грикором. Мать Грикора неожиданно запротестовала:

— Что вы его из-за каждого пустяка тревожите, не даете дома ничего сделать!

— Нани, кто бы другой так сказал, а ты ведь знаешь, что без меня ни одна научная экспедиция не удается, — серьезным тоном сказал Грикор.

— Ну, поди, поди, сумасброд! Разве из тебя толк выйдет? — сказала мать и, смеясь, махнула рукой.

— Выйдет, нани-джан, но на это время нужно — лет пятьдесят, пожалуй, — улыбнулся Грикор матери.

— Ссоритесь вы когда-нибудь с матерью? — спросила у него по дороге Асмик.

— Ссоримся?.. Как не ссориться — даже очень часто. Вот так, как мы сейчас ссорились. Но ссоры у нас всегда кончаются смехом.

— А вот у Сэто в семье ссоры каждый день... Чего только не говорит мать сыну, так его ругает... У нас слышно.

Вскоре Асмик и Грикор нагнали ушедших вперед Арама Михайловича, Камо, Армена и деда Асатура. Камо взял с собой кирку, дед Асатур — свое неразлучное ружье, Армен — фотоаппарат.

Впереди шел дед Асатур. В пути он оживился и развеселился. Рядом с ним бежал довольный своим хозяином Чамбар — он видел на его плече ружье. Шествие замыкал Грикор, походивший на хромого барашка, отставшего от стада.

Чем выше они поднимались, тем шире расстилался перед ними прекрасный, голубой Севан.

Печальный вид представляли скалы Дали-дага: засуха сожгла здесь сею растительность.

Кусты, выросшие среди камней, пожелтели. Трава, едва поднявшись, посохла. Склоны горы были безрадостно серы, а местами сквозь сожженную жалкую поросль проступали и пятна огненно-красной песчаной земли. Казалось, уже настала осень. В этих местах все было голо, пусто. Не было и животных. Они или погибли от недостатка пищи, или ушли в другие края.

Жара усиливалась. Путь был унылый.

Вскоре наши натуралисты дошли до широкой покатой тропы, которая со стороны Черных скал спускалась по склону Дали-дага к колхозным полям села Личк.

Неожиданно Арам Михайлович остановился.

— Что это значит?.. Неужели здесь? — прошептал он.

— Что случилось?

Подняв руку, как в классе, учитель сказал:

— Скажите, кто из вас был по ту сторону наших гор? Там Дали-даг такой же сухой и каменистый, как у нас?

— Нет, что вы!.. — ответил учителю Грикор. — Если бы вы знали, сколько я съел там диких слив — желтых, красных. А яблок, а груш!.. Леса там такие, что не пройдешь, а горные луга сочные, зеленые. Мы с Вано телят туда гоняли, они пировали там, как на свадьбе.

Асмик засмеялась. Она без смеха не могла слушать Грикора, если даже он говорил о самом серьезном.

— А что? Разве я не правду говорю, дедушка?

— Верно. Горы по ту сторону лесистые, — подтвердил старик. — Это тут у нас все голые.

— В Армении все горы такие, — сказал учитель. — У нас южные склоны гор каменисты, а северные лесисты, в то время как в северных районах нашего Союза, например в Сибири, склоны гор — и южные и северные — мягки, покрыты плодородной почвой. А у нас земля скапливается только на северных склонах... Почему это так? Да потому, — продолжал учитель, отвечая на свой же вопрос, — что у нас, особенно на южной стороне, горячее солнце выжигает органические вещества земли... Ну-ка, поглядите на верхний склон — остались камень да рыже-красная глина, которые только и не боятся солнца...

— Но откуда же здесь глина? — прервал учителя Камо.

— Эти рыжие камни и есть глина. Они когда-то образовались на дне моря из глины. А теперь, разрушаясь, опять превращаются в глину, и дожди уносят ее в озеро. Там, оседая на дне, она снова становится под давлением воды такими же рыжими камнями... Так как растительность на южных склонах бедна, здесь земля не может задержаться, ее всю смывают и уносят дожди. На северных склонах, где растительность богата и пышна, верхний слой земли даже увеличивается с каждым годом.

Деда Асатура эти простые объяснения ставили в тупик. Все это он видел с детства, но думал ли он, что одна сторона горы может распадаться, другая — нарастать, увеличиваться.

— Оттого, значит, у наших гор спины такие толстые, как у горбунов? — спросил он.

— Ты правильно заметил, дед. Спина — толстая, а грудь — худая, впалая...

— Но постойте-ка! — вдруг, точно что-то вспомнив, вмешался Армен. — Тогда почему же те склоны, что идут вниз от этой тропы, не разрушаются?

— Ты это тоже заметил? — ласково проговорил Арам Михайлович. — Вот как раз этот вопрос и волнует меня. Поглядите, как резко эта тропа разделяет Дали-даг на две части.

Все внимательно осмотрели склоны, идущие вверх и вниз от тропы. Контраст был очевиден: верх склона был каменист и лишен растительности, низ был покрыт травой, правда сухой, выжженной солнцем,

— Это что-нибудь да значит... — таинственно сказал учитель. — А ну, Камо, копни-ка землю там, пониже тропы.

Камо копнул. Слой земли достигал здесь четырех-пяти пальцев в толщину.

— Здесь почва не только не уменьшилась в течение ряда лет, а даже увеличилась... Что бы это значило? — взглянул на мальчиков учитель*

— Не значит ли это, что ниже этой дороги была раньше густая растительность? — спросил Армен и покраснел.

— Да, ты, наверно, прав, Армен: ниже нас, должно быть, когда-то была пышная растительность, она-то и оставила этот слой почвы. Вот и перегной в нем смешан с глинистой землей, потому и цвет этой почвы темнее, чем у верхней. Теперь, Камо, попробуй копни там, наверху... Видите, какая разница? — говорил учитель, сравнивая образцы почвы, взятые под тропкой и над ней. Один из них был красно-рыжий, другой — красно-серый с черным отливом. — Но как же все-таки мог образоваться здесь, внизу, на покатом склоне, такой слой земли?

— Тут он, значит, не уменьшается? — быстро спросил Камо.

— Нет. Ниже тропы весь склон покрыт густым сплетением травяных корневищ: они сберегают почву. Но интересно, когда образовалось такое сплетение?

— Оно могло образоваться только в том случае, если эти склоны орошались, — сказал Армен.

— Орошались?.. А где же твой вишап, дед?.. И почему здесь такая гладкая дорога?

— Дорога как дорога... Должно быть, скотина вытоптала. Гоняют же тут стада на пастьбу.

— Но разве скотина такую широкую тропу протопчет? Да и зачем ей к Черным скалам ходить? Там разве есть пастбище?

— Какое там!.. Одни камни.

— Нет, это не простая дорога, это что-то другое. Вот посмотрите, нижний край ее кое-где приподнят, — сказал учитель. — Пойдем-ка, мы это выясним вон у тех камней, где дорога прерывается гребнем.

Не пройдя и ста шагов, Армен остановился и подозвал учителя:

— Вы заметили, что наклон тропы везде одинаковый? Я знаю, о чем вы думаете, Арам Михайлович, все признаки говорят о том же...

— Ты прав: наклон повсюду равномерен, точно животные, прежде чем проложить тропу копытами, сначала наметили ее... карандашом, — ответил учитель.

Этот загадочный разговор между учителем и учеником привлек всеобщее внимание.

Армен так возвысился в глазах Асмик, что когда немного спустя она обратилась к нему с каким-то вопросом, то невольно назвала его на «вы» и смутилась.

— Ученый сынок, разъясни-ка мысль свою, чтобы и мы поняли, — не вытерпел старик.

— Нет, еще не время, — возразил учитель, — еще ничего сказать нельзя. Все разъяснится вон у того гребня, что преграждает путь.

Молча они шли вперед.

«Что же это за тайна, которая только у тех камней и разрешится?» — думала Асмик, торопясь поскорее дойти до указанного учителем места.

Когда они были уже недалеко от Него, Арам Михайлович остановился и, обращаясь к старику, сказал:

— Если на этих камнях окажутся знаки, о которых мы с Арменом думаем, то скоро и вишапа твоего найдем.

— Откуда вы это узнали? — спросил старик, пораженный. — Так оно и есть...

— Мы знаем... — ответил учитель улыбнувшись. — Не так ли, Армен?

У Камо эти таинственные разговоры вызывали чувство досады. Он исподтишка посматривал на Асмик, замечал, какое впечатление производит на нее ум Армена, и сердце у него сжималось от обиды.

«Уж не зависть ли меня разбирает?» — подумал Камо и остановился, неприятно смущенный этой мыслью: он очень любил Армена.

Наконец они подошли к каменистому выступу. Учитель и Армен внимательно осмотрели дорогу в этом месте и понимающе улыбнулись друг другу. Край утеса был здесь затерт и точно отполирован.

— Ну вот, глядите, это сделала вода — вода, которая бежала по этой предполагаемой дороге к селу Личк, — сказал учитель, показывая на сточенные водой камни. — Здесь был небольшой водопад... Камо, сбегай вниз и покопай вон там. Ты должен будешь найти там камни, круглые-круглые. Такие, как речные голыши.

Камо взял кирку и побежал вниз, куда стекал предполагаемый водопад. За Камо увязался Чамбар. Собака почувствовала внезапную перемену в настроении своих хозяев, но никак не могла понять, где же дичь и почему старый охотник не снимает ружье с плеча...

Камо вскоре поднялся наверх с шапкой, полной камней и камешков. Учитель с большим интересом стал их рассматривать.

— Видите, — сказал он задумчиво, — ни у одного из этих камней нет острого угла — так обточила их вода.

— Да, верно, что камни водяные, — подтвердил и дед, взяв в руки несколько камней.

— Значит, Армен, наше предположение верно, — сказал Арам Михайлович. — Эту дорогу не животные проложили и никто другой: это русло древнего водного канала.

— Канала?! — удивилась Асмик.

— Но где этот канал начинался? — спросил Камо.

— Какая вода в этих горах! Все склоны Дали-дага перероешь — ни одного родника не найдешь, — сказал старик, безнадежно махнув рукой. — По этой дороге скот ходил. Откуда тут быть воде?

— Обследуем. Где твой вишап, дедушка? Веди-ка к нему.

У «водяного бога»

Несмотря на возраставшую жару и отсутствие малейшей тени, все настойчиво шли вперед. Всех разбирало нетерпение, томило желание узнать тайну канала, и на усталость никто не жаловался.

Миновав еще один гребень, наши путники увидели величественные утесы Чанчакара и Черных скал.

Небо было ясное — ни облачка. Светлая лазурь его, отражаясь в Севане, делала и озеро прозрачно-ясным. Горы смотрелись в серебряное зеркало вод.

Вскоре путники вступили в ущелье.

Там, у подножия Черных скал, дед показал на полузасыпанный щебнем длинный округлый камень. Это и был «вишап», о котором говорил дед.

— Вы о нем спрашивали? — показал старик на камень.

— Вот это то, что нам нужно. Мы нашли начало канала! — обрадовался учитель. Он был необычайно взволнован.

Несколько успокоившись, Арам Михайлович сказал:

— Это фигура водяного бога, каким его себе представляли три тысячи лет назад прежние обитатели нашей страны — урартийцы, или халды. Таких богов они ставили у истоков каналов и искусственных водохранилищ. Здесь и надо начинать раскопки.

Осмотрев «вишапа», учитель обратился к деду:

— Ты не прав, дед: камень этот, скорее, похож на рыбу, а не на крокодила. Погляди — жабры. А рыба — символ воды. Тут, смотрите, ребята, на камне вырезана еще голова буйвола: буйволы очень любят воду. А вот на спине у вишапа изображены аист и журавль. Это тоже символы воды.

Ребята с огромным интересом осматривали камень, ощупывали вырезанные на нем три тысячи лет назад знаки и изображения.

— Погодите, не мешает и величину этой «рыбки» узнать, — заметил учитель.

Он быстро вымерил «вишапа» своим поясом.

— По-моему, в нем около трех метров в длину и до двух метров в обхвате. У нас в Армении ученые немало нашли таких вишапов. Оказалось, что они были поставлены у истоков древних каналов и у водохранилищ. Значит, здесь безусловно когда-то была вода. Давайте-ка поглядим, нет ли еще каких примет, — сказал Арам Михайлович и, сняв пиджак, взял в руки кирку.

В этот день, однако, раскопки никаких результатов не дали. Вечером, усталые, все вернулись в село.

Арам Михайлович, не отдохнув, зашел к председателю колхоза и рассказал о находке.

— Как же вы это без меня раскопки делать начали? — упрекнул его Баграт. — Надо было сообщить. Я бы сам пришел, людей бы прислал, Ведь это вопрос не маленький. Знаете, что такое вода для колхоза?

— Людей приму, а тебя зачем тревожить, пока все до конца не выясним? У тебя и без того голова кругом идет. Надо на пастбище водоем вырыть — там скотина без воды томится. И туда ведь добралась проклятая засуха!..

Наутро ребята и несколько человек из строительной бригады во главе с учителем снова были на месте, где стоял «вишап», и возобновили прерванную накануне работу. По совету Арама Михайловича они начали рыть землю на разных расстояниях от «вишапа».

Работали, стараясь не отставать друг от друга. Но быстрее всех работал Грикор, которому и посчастливилось сделать важную находку. Его кирка наткнулась на большой плоский камень.

— Плита какая-то! — крикнул мальчик. — Идите-ка ко мне на помощь!

Товарищи поспешили к нему,

— Прекрати работу! — закричал учитель.

Кирка выпала из рук Грикора: такой, полный тревоги голос он уже слышал один раз — в пещере Чанчакара.

Арам Михайлович опустился на колени и бережно, руками, начал откидывать в сторону разрытые Грикором щебень и землю. Он делал это с такой осторожностью, с таким вниманием, так нежно касался пальцами комков земли, словно в них было скрыто что-то очень драгоценное и такое хрупкое, что от малейшего неловкого движения могло разлететься на кусочки. Так он работал очень долго.

Наконец общими усилиями из земли выкопали большую, расколотую на части плиту, покрытую клинообразной надписью, Арам Михайлович попытался прочесть надпись, но разобрал только два слова — «Сардур» и «пили».

— Сардур? Урартийский царь? — удивился Камо.

— Надо думать, что он. Сардур царствовал в этой стране (она тогда называлась Урарту) за много веков до образования армянского государства. Он был царем-строителем и покрыл Урарту каналами, орошавшими поля, — сказал учитель. — Урарту было военно-феодальным государством, и Сардур сооружал каналы в эпоху нашествий на страну чужеземцев руками пленных вражеских воинов. Этих воинов Сардур превращал в своих рабов. И сколько рабов погибло во время строительства таких каналов!.. Вот в этот период и было принято ставить у истоков каналов такие изваяния — богов воды. Недавно наши ученые нашли на склонах горы Ахмаган шесть таких фигур. Это говорит о том, что там были каналы или водохранилища, дававшие воду засушливым землям Котайка.

— А что значит «пили»?

— «Пили» — канал. Это по-урартийски.

— Значит, здесь был канал? — спросил Камо.

— Молодец! — засмеялся Грикор. — Как сорок раз сказали — ты сразу догадался!

Асмик фыркнула.

Камо покраснел от досады: надо же ему было задать такой наивный вопрос!

— Конечно, — сказал учитель. — Здесь был канал, это несомненно.

Дед Асатур молча прислушивался к разговору. Вот что такое наука, какова ее сила! Увидел ученый человек безобразный обломок камня с какими-то царапинами на нем, похожими на гвозди, и разглядел за ними царя, который жил две с половиной тысячи лет назад!., Как ни стар он, охотник Асатур, как много ни видел, но куда уж ему тут, за наукой не угонишься...

— Да, — задумчиво проговорил учитель, — в этом деле мы без помощи Академии наук не обойдемся. Надо будет сообщить в Ереван. Идем!

Собрав лопаты и кирки, они вернулись в село.

Доклад о каналах

На другой день утром Арам Михайлович связался по телефону с Ереваном.

— Мы давно ждем приезда геолога из Академии наук. Он должен помочь нам выяснить некоторые интересующие нас вопросы. А теперь сообщаем, что мы нашли следы древнего канала царя Сардура, — сказал он.

Это сообщение было встречено в Академии наук с большим интересом. Не прошло и пяти часов, как на ровном поле на берегу Севана приземлился самолет, и колхозная легковая машина доставила в село профессора Севяна и нескольких сопровождавших его археологов.

Профессор сердечно обнял учителя:

— Здравствуйте, здравствуйте! Вы, должно быть, нашли что-то очень ценное, если решили еще раз потревожить меня, старика.

— Да, профессор. Здесь, у истоков древнего канала, мы нашли плиту с халдской надписью. Плита, к сожалению, расколота, некоторых знаков нет, и восстановить надпись полностью мне не удалось. Вот я и решился вас побеспокоить.

— Пустяки, пустяки! От каждой такой находки я только молодею. И во мне сейчас столько энергии, сколько в этом юном геркулесе. — Профессор ласково потрепал Камо по плечу. — Ну, не будем терять время, показывайте свою плиту. Вы разобрали слово «пили»? Да, это значит «канал». Может быть, мы и на самом деле призовем на помощь кдлхозным полям канал урартийского царя Сардура? А, что вы скажете? — улыбнулся профессор председателю колхоза.

Председателя извела засуха, он сердито хмурился, и его ответ профессору прозвучал не совсем любезно:

— Вы нам только дайте воду, а чья она — царская или дьявольская, — что нам до того! Скажите нам, где вода, как ее добыть, — вот то, что нам нужно. Вы, ученые, должны это знать. Если наука не может помочь колхозу в трудную минуту, зачем нам такая наука?..

Во взгляде старика профессора промелькнула укоризна.

— Ну что же, пойдем посмотрим, что там такое, — сказал он.

Шествие открыл дед Асатур. За ним бежал Чамбар. В сопровождении председателя колхоза, учителя и своих сотрудников шел профессор Сеням. Замыкали процессию юные натуралисты. С ними была и Асмик.

Живое и доброе лицо профессора, когда он увидел камень, стало вдруг серьезным и озабоченным. Он опустился на колени и разглядывал надпись с таким благоговением, что все невольно затихли.

Наступило долгое, томительное молчание. Губы профессора медленно шевелились. Было видно, что он напряженно старается разрешить какую-то трудную задачу.

Наконец старик поднял голову.

— Я разобрал, — облегченно вздохнул он. — Сейчас я прочту вам эту надпись.

И медленно, слово за словом, профессор перевел надпись с урартийского на современный армянский язык:

— «Я, Сардур, царь страны Наири [Наири — древнее название Армении], соорудил этот канал. Проклятие и смерть тому, кто разрушит этот канал! Проклятие и кара тем селянам, кто украдет воду из моего канала!..»

Все молчали.

— Каким жестоким был этот царь! — прошептала Асмик.

— Да, цари были жестоки к простому народу и, как видите, посылали проклятия и угрозы крестьянам, которые осмелились бы орошать свои поля водой из построенных ими каналов, — сказал профессор. — Позвольте мне воспользоваться случаем и рассказать о древних каналах нашей страны.

Собравшиеся расселись на камнях и приготовились слушать.

— Вы знаете нашу Араратскую долину, — продолжал профессор. — Сейчас она вся покрыта цветущими садами, пышными полями. А в старые времена большая часть ее была пустыней. Там, где не было воды, только чертополох рос, репьё, колючки. Там, где была вода, кипела жизнь — были сады, все было покрыто богатой растительностью. Жгучее южное солнце нещадно выжигает все места, где нет воды. А если есть вода, солнце сладкими соками наливает плоды. Источник жизни, источник счастья — везде вода... В прошлом сильные, богатые отнимали у нашего народа воду. Тысячу лет назад княгиня Сюникского края Софья провела канал, который нес полям воду из реки Базарчай в Даралагёз, и под страхом смерти запретила крестьянам брать из него воду. Построив монастырь в ущелье Гндеваза, княгиня передала ему право использования канала. «Святые отцы» поставили у истока канала камень, на котором вырезали надпись, гласившую, что проклятие и смерть ожидают крестьянша, взявшего из канала воду.

Так было не только тысячу лет назад, но и на протяжении всех миновавших веков. Совсем недавно в районе Котайка, недалеко от селения Зар, мы нашли плиту, лежавшую у истока старого канала. Надпись на ней была сделана сравнительно недавно — в девятнадцатом веке, И она гласила почти то же: «Да пресечется, будет стерт с лица земли род того человека, который посмеет оросить свои поля этой принадлежащей ага [Ага — хозяин, владелец, господин] Агамалову водой»... Вот как было у нас до революции!

Еще один пример, В 1867 году и позже армяне не раз обращались с просьбами к царскому правительству разрешить им привести в порядок запущенный Эчмиадзинский канал. Разрешение было дано только в 1911 году, то есть спустя почти полвека... За селом Карби, у подножия скал, есть обильные водой родники. Крестьяне села Карби и соседних сел сорок лет подряд обращались к царским властям с просьбой разрешить им отвести воду родников на поливку садов. Разрешения им так и не дали… А при советской власти воду отвели за... сорок дней. Ее подняли на вершину горы и по каналам направили в сады у подошвы горы Алагёз. Вас интересует, был ли здесь канал? Да, здесь много веков назад был канал — в этом сомнений быть не может. Но откуда канал получал воду, как он был разрушен и куда девалась вода — неизвестно. Если верить той записи, которую вы нашли в кувшине, вода пропала после землетрясения. Так ли это? Решить эту загадку должны геологи. Мы пришлем вам геологов, сейчас же пришлем. Мы не позволим, чтобы вода пропадала даром!..

Попросив отправить «вишапа» и плиту с надписью в Ереван, ученые вернулись к самолету.

Когда профессор улетел, дед Асатур огорченно покачал головой:

— Ну и что же, разве ваши поля теперь заколосятся? Я, брат, ничего не понимаю в их науке, — обратился он к председателю колхоза. — Найдут разбитую глиняную миску и радуются. Да еще печатают об этом в газете! От этого у нас хлеба не прибавится.

Баграт был мрачен. Он знал, что дед не прав, но его печалило, что в такие трудные дни опаздывала помощь.

На другой же день Баграт послал телеграмму в Ереван с просьбой прислать в село специалистов.

«Министерство водного хозяйства решило пойти селу Личк на помощь», — сообщили ему из столицы.

— «Решило»! Пока солнце взойдет, роса очи выест, — ворчал председатель колхоза.

На пятый день после отъезда ученых перед домом Арама Михайловича остановилась легковая машина.

Из машины вышли два молодых человека в простых крепких сапогах, в грубой, из брезента сшитой одежде и таких же плащах. Это были присланные из Еревана геологи.

Один из них, худощавый и мускулистый, оказался весьма деловитым и подвижным. Не прошло и нескольких минут после его знакомства с Арамом Михайловичем, как он уже приступил к выполнению возложенной на него задачи.

— Прежде всего, — сказал он, — я попрошу вас повести нас к тем жителям села, которые хорошо знакомы с Далпдагом: к охотникам, пастухам.

— Ну что ж, пойдем, — согласился Арам Михайлович и повел гостей сначала, конечно, к старому охотнику, деду Асатуру.

По пути они встретили Камо.

— Собери свой отряд и приведи к деду, — сказал ему учитель.

Когда Камо ушел, Арам Михайлович обратился к молодому геологу:

— Знаете что, Ашот Степанович? Я боюсь, что вы своими активными действиями подавите инициативу моих учеников.

— Как? — удивился геолог. — Разве геологическая разведка может быть осуществлена по инициативе неопытных ребят?

— Геологическую разведку будете вести вы, это ясно. Но, пожалуйста, пусть наши юные натуралисты будут участниками вашей работы — так они многому научатся. Затем, как педагог, я должен сказать вам об одном важном обстоятельстве. Школьники занялись решением очень серьезной задачи, и они так поглощены этим, что отнять у них инициативу — значило бы затушить тот огонь, который их сейчас сжигает... Дайте направление их работе, но незаметно. Мы давно уже действуем так — я и председатель колхоза, — и результаты прекрасные.

— Понимаю вас, попробуем и мы так же действовать, — согласился геолог.

Разговаривая, они подошли к дому деда Асатура. Почти одновременно с ними пришли и юные натуралисты.

Увидев незнакомых людей, старик вначале смутился (по причинам, известным только автору и читателям; ведь в селе Личк пока еще никто не знает тайны клада!).

— Погляди-ка, Наргиз, что это за люди? Чего хотят? — в тревоге сказал он жене.

Гости вошли, поздоровались и сказали о цели своего прихода. Дед приободрился, попросил гостей сесть.

— Это верно, — сказал он. — Покойный кум мой Мукел — будь ему земля пухом! — говорил, что слышал от дедов, будто у нас здесь было много воды, но она провалилась в землю, пропала... Только когда это было, где было — никто не знает. Осталась нам от дедов наших только легенда одна. Была, говорится в той легенде, у народа вода, да завладел ею, отнял злой вишап...

— Легенда? — оживился геолог. — О воде легенда? Ты знаешь ее, дедушка? А ну, расскажи нам.

— Знаю, как не знать! — И дед самодовольно погладил свою белую бороду.

— Расскажи, расскажи же, дедушка!

Дед Асатур присел на лавку и, как всегда перед рассказом, начал набивать табаком свою любимую трубку.

Все окружили старика, с интересом ожидая его рассказа.

Легенда о воде

— Говорят, — начал дед Асатур, — что в давние-предавние времена был край, где волк и овца мирно уживались рядом. С далеких гор стекала в этот край прозрачная, холодная река, орошала поля и сады, и все вокруг было покрыто пышной зеленью. Хлеба и плодов было вволю. В те далекие дни, говорят, не было ни богатых, ни бедных, все жили в довольстве. Люди не знали, что такое нужда. Никто не отнимал у них плодов их труда, а вода, стекавшая с горных вершин, давала жизнь даже сухим, бесплодным склонам, где и камни благодаря ей покрывались зеленью.

Но вот однажды летом люди увидели, что воды стало меньше, ее не хватало полям. И тот, у кого было больше силы, захватил больше воды. Урожай у него был лучше, и он стал богаче и сильнее тех, кому не хватало воды. У них же урожай был меньше, и они обеднели. С той поры богачи стали хозяевами воды и отнимали у народа это благо природы.

А воды у бедняков, чем дальше, становилось все меньше и меньше. Поля и сады у народа сохли и погибали, и люди начали восставать и требовать своей доли воды. Тогда богачи вооружили своих слуг-великанов, поставили их у родников и приказали не подпускать к ним народ. «Ваша доля воды, — сказали они людям, — пропадает по пути с гор. Подите поглядите, кто похищает ее...»

Люди взяли заступы и кирки и поднялись в горы. Шли они, шли и наконец увидели, как вода, изобильная, кипучая, шумная, весело журчит и вливается в скалы, а оттуда выходит снова, но уже тонким, бессильным ручьем. Начали разбивать скалы: надо же узнать, куда девается вода!.. Работали люди дни и ночи. Наконец перед ними открылась пещера — большая-большая, ни конца ее, ни края не видно... Зажгли смоляные факелы, осветили пещеру — и что же видят: сидит в одном из ее углов страшный-престрашный вишап, и река вливается в его огромную пасть. Глотает вишап реку, и только каплями вода падает с краев губ чудовища и вытекает из пещеры. И еще видят люди, что вишап с каждой минутой растет, ширится, раздувается...

Увидев людей, чудовище затряслось, метнуло пламя из глаз, загремело громовым голосом: «Убирайтесь, проглочу всех!»

Испуганные, смущенные, пошли назад люди. А за ними грохот, гром: это вишап огромными камнями загораживал вход в свое жилье.

Вернулись люди в село и порешили поставить в горах каменное изваяние, изображающее вишапа. Каждый год приносили они ему жертвы, умоляя дать воды для полей немного побольше той, что стекала у него с губ.

Так, с вечной мечтой о воде, передавая ее из поколения в поколение, и живет народ. Живет и не теряет веры, что наступит время, когда он станет таким сильным, что не будет приносить вишапу жертвы, разроет скалы и свернет ему голову, что снова будет много воды и будет по-прежнему служить она людям...

— Значит, наша речка и есть то, что дает нам вишап, что стекает с его губ? — спросил Грикор.

— Пойдем найдем вишапа, свернем ему голову! — взволновался Камо.

Его раздражал этот «вишап» даже в легенде!

Геолог Ашот Степанович, улыбнувшись, сказал:

— У этой легенды смысл более глубокий. Голова вишапа в нашей стране уже размозжена — это сделала Октябрьская революция. Источник народной жизни, народного счастья открыт и бьет полным ключом. Но эта легенда говорит нам и о другом — о том, что вода здесь была и пропала,

А.Арам Михайлович добавил:

— Легенда, которую мы услышали от деда Асатура, передается из поколения в поколение. В этой легенде есть скрытый смысл. Народ, создавая легенды и сказки, в сущности, передает следующим поколениям подлинные сведения о том, что было, пользуется материалом действительности, хотя и облекает его в фантастические формы. Надо разгадать смысл нашей легенды. Давайте же займемся этим!

Зеленое пятно

В сопровождении колхозников и ребят геологи поднялись на Дали-даг. Они обыскали все утесы горы, все ее расщелины, ущелья и ложбины. Воды не было и следа!

Завидев где-нибудь несколько засохших камышинок, все спешили к ним в надежде, что около них должна быть вода, — не могли же камыши вырасти на сухом месте! Заметив зеленые кустарники, бежали к ним, осматривали и рыли все вокруг — не могут же они обходиться без влаги!

Бродили по горным склонам и председатель колхоза Баграт и Арам Михайлович. Была поставлена на ноги колхозная строительная бригада. Пошли в горы все, кто был на фронте в саперных частях.

Но все было впустую. Воды не было.

Однажды, когда ребята с геологами, устав от долгих и безнадежных поисков, собирались уже вернуться домой, А-рмен неожиданно обратил внимание на зеленое пятно на одном из склонов Дали-дага. Оно было очень далеко — значительно выше верхушек Черных скал — и, как оазис в пустыне, резко выделялось на сером, выжженном фоне горы.

— Там есть вода, ребята, — сказал Ашот Степанович. — Без воды не может быть такой свежей зелени на этих вершинах.

— Но если бы там была вода, она была бы видна. Да и что там — небольшой зеленый клочок, в носовой платок! — возразил Камо..

— Не говорю же я, что там родник... Но ведь даже этот клочок, как бы он ни был мал, должен питаться водой.

— Вам дай волю, до ночи голодными будете ходить — заворчал Грикор. — Ты, Камо, хотя б ружье у деда взял — подстрелил бы, на худой конец, того коршуна.

— Потерпи, Грикор, дорогой! Если найдем воду, премируем тебя целым гусем с нашей фермы.

— И позволите мне одному его съесть?

— Одному.

— По рукам, раз так!

Камо протянул Грикору руку.

— Ну, готовь гуся: там вода, ясно. Вон и товарищ геолог скажет. Не видите, что ли, зелень какая!.. — И Грикор, лукаво ухмыльнувшись, стал подниматься на гору.

Подъем был нелегкий, но ребята одолели его и подошли к тому, что издали казалось зеленым пятном. Это был и на самом деле клочок земли, если не в носовой платок, то в развернутую газету, но действительно покрытый густой, сочной зеленью.

Грикор лег и приложил ухо к земле.

— Что ты делаешь? Встань, попробуем порыть, — сказал Камо.

— Тсс!.. — погрозил ему Грикор пальцем. — Тсс!..

— Что ты слышишь там?

— Тсс... Корни — буль-буль-буль — воду пьют и приговаривают: «О-ох, о-ох, о-ох, как приятно!» Ройте!

Ребята заступами и кирками разрыли землю. Под зеленой травой была полужидкая, влажная почва.

— Вода!.. Слово твое верно? — спросил Грикор, выбрасывая лопатой мокрую землю. — Получу гуся?

— Смотря какая вода. Если это та, пропавшая вода, что поля орошала, гуся получишь. Да и не только гуся, а и другие награды. Все мы получим: и от колхоза и от государства. А если это простой родник — чем он нам поможет в этой дали?..

Вырыв колодец метра в полтора глубиной, ребята нашли источник воды. Это был слабенький родничок. Не имея сил подняться на поверхность, он давал влагу лишь небольшому слою почвы.

— У этого родничка, безусловно, сеть и источник, который его питает там, внутри горы, — сказал Ашот Степанович. — Он где-то тут, под землей. Но у этого источника нет ничего общего с пропавшей водой царя Сардура. Он слишком мал, для того чтобы давать воду селу.

Ребята, уставшие и разочарованные, стояли у вырытой ими ямы и смотрели, как она мало-помалу наполняется водой.

Геологи решили обследовать противоположный гребень горы.

— Ну, а вы, — сказал Ашот Степанович ребятам, — можете прямо отсюда вернуться в село.

Это означало, что работу с ними он сегодня закончил и они свободны.

Ребята отошли от родничка и прилегли в тени скалистого выступа.

Они чувствовали себя очень усталыми. Говорить не хотелось, одолевала дрема.

Так прошло часа полтора-два.

Наконец Камо, встряхнувшись, поднялся:

— Пойдем, ребята, попьем водицы из нашего нового родника, умоемся — и домой.

— Идем, — согласились товарищи.

Они вернулись к вырытому ими колодцу. Вода в нем стала прозрачной, светлой и, переливаясь через край, потекла вниз, узенькой серебряной лентой сверкая на солнце.

До чего же приятно было истомленной жарой почве едва слышное журчание ручейка! Армен вспомнил рыбу краснушку, которую он однажды вынул из сетей и пустил обратно в озеро. Так же жадно, как она тогда, глотала сейчас воду и полумертвая трава этого выжженного солнцем склона... Если бы ребята были в состоянии уловить и более тонкие проявления, вызванные в растительности водой, они заметили бы, как воскресают побеги, как живительная влага, впитываемая корнями растений, поднимается вверх ио их стеблям.

Невдалеке от них на камне появилась куропатка. Вытянув шею, она смотрела на воду.

— Ребята, а ведь мы, сами того не зная, добыли воду для куропаток! — воскликнул Армен.

— Да, а также и для коршунов, для соколов, для ворон... — с горькой иронией добавил Грикор.

Камо угрюмо молчал.

Вечером, когда они вернулись в село и рассказали деду Асатуру о найденном роднике, старый охотник так обрадовался, что перецеловал поочередно всех ребят.

— Да ведь вы же не понимаете, какое большое дело сделали! — воскликнул лед. — Вы спасли диких коз Далидага.

— Как это «спасли»? — удивился Камо. — Они ведь от жажды не погибают. Ты же говорил, что они за день могут сто километров одолеть. -

— В том-то и дело, что «могут»... Одолевают — и уходят от нас совсем. Ну, а зачем тогда жить старому охотнику Асатуру, если Дали-даг останется без таких красивых животных?

Армен, влюбленный во все красивое, сразу понял смысл того, что хотел сказать старик. А Грикор воспринял его слова по-своему.

— Конечно, — сказал он, — дед Асатур может остаться без шашлыка.

— Да разве в шашлыке дело, дурень!.. Видел ли ты когданибудь коз, как они друг за дружкой проходят по гребню горы?.. Вам поглядеть надо — тогда вы меня поймете. Ашуги [Ашуги — народные певцы] недаром в своих песнях сравнивают красавиц с газелями, — говорил старик, пришедший в поэтическое настроение. — Да, Камо, милый, вы большое и доброе дело сделали. Молодцы! Надо только еще кусок каменной соли отнести, положить у родника.

— Соли?.. Зачем?

— Затем, чтобы козы соль лизали, воду пили и просили для вас у неба долгой жизни.

Армену захотелось обнять деда: ну и добрый же старик! А ведь до сих пор они считали, что деду на охоте — только бы убить дичь.

— Да, эти бедняжки без соли совсем истомились. Раньше я каждый год носил и раскладывал у родников куски соли, а в этом году не понес. Родники все пересохли. «Что же, думаю, полижут соли, пить захотят, а пить нечего. Только будут томиться от жажды...» А вот сейчас соль положить у родника — дело большое. Сейчас козы, чтобы соли лизнуть, уходят на солончаки к реке Араке, на границу Ирана и Турции. Правда, там они не остаются, возвращаются на родину. А что вы думаете? Нет ни одного живого существа, у которого бы не было родины, — с глубоким убеждением сказал старик. — Так вот, я и говорю: возвращаются. Но стоит ли им из-за соли такой длинный путь одолевать? Жаль их...

— Хорошо, дедушка, сделаю! — обещал Камо. — Вот только не знаю, где взять каменную соль. Но найду обязательно.

— У нас дома есть, я принесу, — охотно предложил свои услуги Грикор.

— Вот и хорошo! — растрогался дед.

Ребята ушлй от деда с потеплевшими сердцами. Теперь они понимали, что охота заключается не только в добыче дикого животного, но и в заботе о нем…

Когда Камо на заре следующего дня с громадным куском каменной соли на плече появился на горе, он увидел диких голубей, толпившихся у родника. Они набирали в клювики воду и, глотая ее, высоко поднимали головы.

Камо улыбнулся. «Просят для нас у неба долгой жизни», — вспомнил он слова деда.

Жизнь вокруг оазиса

Через несколько дней после того, как у родника была положена соль, дед Асатур позвал мальчиков:

— Пойдемте к роднику, я вам там кое-что покажу,

— Что, дедушка? Скажи сейчас!

— Идем, идем, сами увидите.

— Асмик возьмем? — спросил Камо.

— Пойдет ли? У нее сегодня настроение плохое — кот унес птенца, — сообщил Армен.

— Кот?.. — возмутился старик. — Почему мне не сказали? Я бы с него шкуру спустил!

— Надо взять Асмик, пусть пойдет с нами, немного повеселится, — сказал Камо.

Армен пошел на ферму. По дороге он остановился у пруда, вырытого пионерами. Рыжая глина на дне полопалась от жары: попади в такую трещину цыпленок — и следов не сыщешь...

«Когда-то он снова наполнится водой? Когда-то снова будут плавать в нем наши птицы?» — с грустью подумал Армен.

Асмик он застал в «детской». Одного за другим она пропускала своих птенцов через какой-то круглый прибор, откуда они выходили мокрыми, затем выгоняла во двор.

— Купаешь? — спросил Армен.

— Нет, это средство от насекомых. Птицы все время сухие, а на сухих насекомые сильно размножаются, — грустно ответила девочка.

— Идем с нами на гору, к роднику, который мы нашли.

— Родник?.. Вода сюда дойдет?

— Нет, это только для диких животных. Идем!

К полудню ребята вслед за дедом Асатуром дошли до гребня горы, в расщелинах которого пробивалось несколько низкорослых кустов терновника. Спрятавшись за ними, они начали осторожно наблюдать за тем, что делалось у родника.

— Куропатка, куропатка со своими птенцами! — радостно взвизгнула Асмик и хотела захлопать в ладоши, но Камо вовремя удержал ее.

Зрелище, действительно, было восхитительное. Куропатка-мать, перепрыгивая с камня на камень, медленно спускалась к роднику. За ней серенькими пушистыми комочками катились крошечные куропатки. Напившись, они, ковыляя вслед за матерью, скрылись среди камней и сухой травы.

— Да разве такие существа убивать можно? — прошептал Армен.

Дед Асатур, подняв голову, сказал спокойно и внушительно:

— Охотник Асатур шестьдесят лет с ружьем по лесам и полям бродит и никогда, никогда еще не убивал ни детеныша, ни мать.

— Но ведь охотник, завидев дичь, обо всем забывает! Разве не так, дедушка? — спросил Камо. — Скажи правду: неужели ты никогда ни матери, ни детеныша не убивал?

— Правду сказать, один раз, в молодости, мать убил. Убил, да очень пожалел после... Повстречал козу, а с нею козленок был. Сказал себе: «Вот и ладно! Козу убью, а козленка возьму, выращу дома». Козленку, пожалуй, и одного дня еще не было. Спрятался я тогда, вот как сейчас, выстрелил прямо в бедную мать — рука бы у меня переломилась!.. Упала она, так жалобно-жалобно застонала. А козленок увидал, что мать легла, подумал, что она его кормить собралась. Подбежал, припал к ее груди и сосет, сосет беззаботно... Увидел это я, сердце сжалось от боли, в голову точно огонь кинулся. Повернулся — и домой... Лишь бы не видеть ни козленка, ни его умирающей матери... — Глаза у старика повлажнели, голос задрожал. — Вот с того дня я ни детеныша, ни мать не убиваю, — закончил он свой рассказ. — Давайте-ка поглядим сначала, нашли ли козы воду и соль.

Они осторожно подошли к роднику.

Дед поглядел, и морщины на его лице разгладились.

— Нашли! — сказал он обрадованно. — Поглядите, как соль оолизали, прямо полировку навели.

Вокруг родника виднелось бесчисленное количество козьих следов, а большой кусок каменной соли был так облизан со всех сторон, что на нем и в самом деле не осталось ни трещин, ни острых краев.

— Как много их тут было! — удивилась Асмик.

— Должно быть, стадо колхозных овец прошло, — предположил Камо. — Не может же быть так много диких коз!

Дед многозначительно ухмыльнулся:

— Здесь, на Дали-даге, я один раз двести коз в одном стаде насчитал. Дикие козы обыкновенно приходят на водопой на утренней заре и вечером, но если нет опасности и поблизости есть вода — в жару приходят и в полдень. Шум воды и запах соли им не дадут покоя.

— И у соли разве есть запах? — удивленно спросил Грикор.

— Да еще какой!.. Дикие животные, те, что траву едят, из-за соли с ума сходят, болеют, если нет соли. И мясо дичи, лишенной соли, безвкусное. А как же? Дикая коза запах соли издалека чует.

— А волки скорее запах мяса услышат, но не соли, — умно рассудил Грикор.

— Молодец! Каждый слышит то, что ему нужно, — подтвердил дед, возвращаясь к кустам терновника.

За ним последовали и ребята. Они укрылись в кустах и стали ждать.

— Хорошо! — сказал дед. — Ветер от родника, на нас. Козы нас не почуют. И голосов не услышат — отнесет ветром. Ну и молодцы вы, славный родник откопали! Пусть же и жизнь ваша будет длинна, как ручей! — говорил старик, с восхищением глядя на сверкающую на солнце поверхность воды.

И в самом деле, на фоне замершей природы этот родник, журчащий, радостный, был самой жизнью.

Самые красивые обитатели Дали-дага

Ждать пришлось долго.

Солнце палило невыносимо, но желание увидеть диких коз все пересиливало.

Вокруг царила тишина. Лишь шмели жужжали над головами ребят да время от времени ветер доносил с Гилли голос неугомонного «водяного»: «болт... бо-олт... болт!..»

Наконец послышался легкий шорох камней. Дед приложил палец к губам и прислушался. Затем чуть заметным движением головы он указал своим юным спутникам на гребень противоположного склона и таинственно улыбнулся.

У Асмик от изумления широко раскрылись глаза, и она бы снова взвизгнула, если бы Камо вовремя не прикрыл ей рот ладонью.

Там, на фоне голубого неба, из-за каменистого гребня вдруг поднялись огромные, похожие на две кривые сабли в ножнах рога. Это был большой козел. Поставив передние ноги на камень, величественно подняв голову, он был похож на прекрасное изваяние.

Козел долго стоял, осматривая окрестность, принюхиваясь. Затем, в последний раз вдохнув воздух, он спокойно, неторопливо сошел со своего постамента и исчез за камнями.

— Видели? — прерывающимся от волнения голосом спросил дед. — Это был разведчик. Сейчас он пошел сказать товарищам, что опасности нет.

— Почему же ты его не убил? — разгорячился Грикор. — Такую добычу из рук упустил!

Дед посмотрел на него сердито.

— Только нечестная рука может поднять оружие на такое животное! — возмутился он.

— Почему? Что он такое, этот козел?

— Что он такое?.. Сиди в засаде здесь, у родника, охотник, волк, барс — кто пал бы первый жертвой? Он. А все же идет, чтобы разведать, нет ли опасности для товарищей, свободен ли путь!.. Только нечестная рука может поднять оружие на такое животное! — повторил дед.

Но тут опять послышался шорох, будто камешки посыпались, и старый охотник снова предостерегающе приложил палец к губам.

На гребне, за которым только что исчез козел-разведчик, появилось, четко вырисовываясь на фоне неба, множество «сабель» — огромных козлиных рогов. Тяжело покачивая ими, целое стадо козлов, грациозными скачками перепрыгивая с камня на камень, бросилось к роднику.

Козлов было так много, что, казалось, им и конца не будет... Всё новые и новые ряды их поднимались из-за гребня.

Козлы быстро окружили родник, и из-за воды и соли между ними началась борьба. Они толкали друг друга своими исполинскими рогами, стараясь оттеснить один другого.

Все животные были рыжеватого цвета, с темной полосой, шедшей вдоль спины, от головы к хвосту, У многих темная полоска проходила поперек спины и груди, будто опоясывала. Глядя на них, Армен думал: «А какие бы чудесные гибриды получились из помеси этих диких животных с домашними!»

Козлы напились, полизали соли и, подняв головы, стали осматриваться — не видел ли кто их, не сидит ли кто в засаде у родника.

Дикие животные долго не остаются у воды. Самое опасное место для них в природе — это у воды. У ее источников всегда скрываются хищные звери. Вот почему, несмотря на то, что зелень, разросшаяся вокруг родника, и соблазняла их, ни один козел не нагнулся, чтобы сорвать несколько травинок. Утолив жажду, они сейчас же возвращались назад, тем же путем, по которому пришли. Перебирались на ту сторону гребня и исчезали. Прыжки их были так легки, что, казалось, животные, не касаясь земли, плыли в воздухе...

Когда стадо ушло, из-за гребня горы долго еще выглядывала голова козла с уже знакомыми нашим ребятам гигантскими рогами. Это был козел-разведчик.

Он должен был оставаться здесь до тех пор, пока не уйдет все стадо.

Только вполне убедившись, что им ничто не грозит, он спрыгнул с камня и ушел вслед за остальными. Ребята облегченно вздохнули.

— Ну вот, а ты говоришь — стреляй! — еще раз упрекнул старик Грикора.

— Хорошо, но ведь ты же мог убить не этого козла, а другого, разве их мало у воды было! — сказал Камо.

— Когда животные пьют, убивать нельзя — жалко. Наша пословица говорит, что и змея не ужалит того, кто пьет воду. Так-то, мои миленькие!.. Охотники проливают кровь, но и у них душа есть, совесть есть. А сейчас коз и вообще убивать нельзя, запрещается...

— Дедушка, а почему здесь были только козлы? — задал Армен давно занимавший его вопрос. — Ни одной козы, ни одного козленка.

— В самом деле, как нарочно, только козлы. Почему так, дедушка? — присоединилась к Армену Асмик.

Дед лукаво улыбнулся и погладил бороду.

— А почем я знаю! — сказал он, подмигнув Грикору. Задал дед загадку!..

Первым нарушил молчание Армен:

— Козлы всегда так ходят, отдельными стадами?

— Нет, почему же всегда! С июня до начала декабря, и только.

— А потом?

— Потом смешиваются с козами в одно стадо. Так вместе и ходят до тех пор, пока не родятся козлята. А как только козлята немного подрастут, матери забирают их и убегают подальше от отцов. Так, вдали от них, и живут с детьми в утесах.

— Убегают от отцов? — удивился Камо.

— Ну да, убегают в ужасе...

Ребята слушали деда и все больше изумлялись: что же это за загадка такая? Кто же так разделяет матерей и отцов?

— Тсс!.. — неожиданно прошептал дед и поднял палец.

На гребне, за которым скрылись козлы, вдруг снова появилась голова, украшенная рогами, показавшимися ребятам особенно большими — чуть ли не в два раза крупнее рогов первого козла-разведчика. Но сейчас это был белый козел и очень большой — с доброго бычка. Оглядев лощинку, козел скрылся.

Дед Асатур, охваченный охотничьим азартом, дрожал как в лихорадке.

— Видели, видели? — повторял он. — Ему уже примерно лет двенадцать, а рога у него в два аршина! — шептал дед возбужденно. — Старик уже. Такие старые козлы редко встречаются. После восьми лет они обычно дряхлеют и становятся поживой волков. А не то заберутся в какую-нибудь темную пещеру и умрут там в глухом углу, вдалеке от всех...

— Откуда ты знаешь, сколько козлу лет? — спросил Камо.

— А по кольцам на рогах. Каждый год — новое.

— А почему он такой белый?

— Старенький стал, как я, — выставил дед свою белую бороду. — Тише, ребята! Другое стадо идет воду пить.

— А из этого стада одного не убьешь? — спросил у деда Грикор, поглаживая свою воображаемую бороду; на Востоке всегда так делают, когда о чем-нибудь просят.

— Воспрещено! — коротко отрезал дед.

Раздался топот множества копытцев. К роднику спустился белый вожак, за ним следовало большое стадо козлов. Дорога была разведана, и козлы шли, не останавливаясь, не оглядываясь, прямо к воде. Рыжеватые, они были под цвет окружавших их камней, а темные «пояса» на некоторых из них как раз под стать темным прослойкам, то там, то сям видневшимся на склонах Дали-дага.

Не успели козлы напиться и уйти и белый вожак еще стоял на гребне, охраняя безопасность стада, как снизу, из лощины, донесся шорох.

Из глубины кустов выбежали и легкими прыжками понеслись к воде рыжевато-красные, стройные, тонконогие животные с маленькими головками на гибкой шее, украшенными острыми рожками.

— Ой, джейраны! — тихо вскрикнула Асмик. Сердце ее забилось от радости.

— Шш... Козы! — шепотом поправил ее дед.

Как ни тихи были их голоса, коза, шедшая впереди, остановилась и чутко прислушалась. Две маленькие козочки вырвались вперед и вприпрыжку подбежали к воде. Но мать издала какие-то звуки, похожие на «фурт, фурт», и козлята тотчас же вернулись к ней. Мягкими толчками своих рожек мать отогнала их назад и скрылась за камнем. Козлята послушно прилегли и затихли. Козы, бежавшие вслед за первой, тоже остановились и словно окаменели. Они так сливались цветом с окружающей природой, что их можно было бы и не заметить.

Однако опасность грозила им не ео стороны наших героев.

Коза, прибежавшая к роднику первой, вдохнула воздух, уловила в нем что-то опасное, осмотрелась и, увидев гигантские рога белого вожака, издала резкое «фурт, фурт» и скрылась. Стая коз и козлят последовала за ней. Сделав несколько грациозных прыжков, животные исчезли в ущелье.

— Видели? — спросил старик. — А ведь не верили, когда я говорил!

— И в самом деле бежали, да еще как! Точно от врага, — сказал Армен, пораженный увиденной картиной.

— Дедушка, как они похожи на наших домашних коз! — воскликнула Асмик.

— А как же: от этих диких коз и произошли наши домашние. И блеют они точно так же, как наши.

— А я никогда не слышала, чтобы домашние козы так фыркали.

— Да, дикие козы фыркают, когда чуют врага: это их сигнал, — дают знать об опасности. Так вот, такой сигнал они дают в это время года и завидев отцов своих детенышей. Точно волка видят... А ну, пусть Дарвин ваш, раз он такой умный, пусть-ка скажет, что это такое? Может быть, и я, неграмотный мужик, чему-нибудь еще у него научусь?

Вид у деда был задорный.

Ребята молчали. Они и в самом деле ни о чем таком никогда не читали.

— Ну ладно, — смилостивился дед, — не томитесь, объясню сейчас... Пусть эта тайна вам как память обо мне останется — другие люди ее не знают. Так вот: если летом козы ' будут жить в одном стаде, то козлята родятся через пять месяцев — зимой. Зимой от холода и мать и детеныши погибнут, не выживут.

— Значит, если козы сходятся в одно стадо в декабре или январе, то козлята появляются на свет в мае — июне? В теплые, солнечные дни? И зелени тогда много. Как умно устроила все природа! — сказал Армен, повторяя любимое выражение деда.

— Молодец! — похвалил Армена дед. — Правильно понял. В мае козлята родятся, а в начале лета, когда они подрастут, козлы и козы разбегаются в разные стороны — так, будто кто их дубинкой хватил... Козлы уходят на верхние склоны Далидага, козы с козлятами — вниз, на скалы.

— Почему на скалы? — удивился Камо. — Почему козлы уходят на лучшие пастбища, а козы — на худшие? Да еще с козлятами?

— Верхние склоны — горные пастбища — открыты, там спрятаться негде. Козлы — им что, они могут и убежать от волка, а не то такого дадут ему своими огромными рогами — хорошо, если жив уйдет! А куда же убежит козленок? Да и отпустит ли его от себя мать! Вот козы с козлятами и прячутся от волков, от лис и от орлов в расщелинах и пещерах.

— В расщелинах жарко и совсем нет зелени, — сказала Асмик.

— Да, но что поделаешь? Ведь козы-матери, как все матери в мире, жертвуют для своих детей всем, терпят лишения, — закончил дед и поднялся.

— Останемся еще, подождем коз. Придут же они опять к воде! — взмолилась Асмик.

— Придут, девочка, но не скоро — напугались. А вы небось перегрелись на солнце — голова, пожалуй, разболится. Идем... Да, вы тут им рай устроили! — добавил старик, в восхищении глядя на родник. — Вот бы несколько таких! Жаль животных. Видели, как они толкали друг друга?

— Будут, дедушка, сейчас еще ямки выроем! — вскочил с места Камо.

— Чем? Лопат-то нет!

— А кольями? — И Камо, выхватив у деда из ножен кинжал, вырубил в кустах несколько толстых нижних сучьев и заострил их концы.

Сделав несколько кольев, Камо роздал их товарищам.

— Рой здесь, — сказал он Грикору, очертив на земле круг, на шаг книзу от родника.

Еще шагом ниже от этого места начал рыть Армен, а дальше — Камо.

Вырыв таким образом три ямы, мальчики узкой канавкой соединили их с родником. Вода, вытекавшая из родника, перестала растекаться впустую по земле и начала наполнять вырытые ребятами ямки.

Дед сидел в стороне на камне и, покуривая трубочку, с одобрением смотрел на работу ребят.

— Камо, родненький, — сказал он, — разбей-ка соль и положи по куску у каждой ямки.

Камо разбил большой кусок соли на мелкие.

— Этот рассыпался, — показал он один из мелких кусков старику.

— Ну, ничего, высыпь прямо в воду, — посоветовал дед.

— Ну и просолятся же козы! — пошутил Грикор.

Старик вместо ответа показал на край одного из нижних утесов. Из-за него выглядывала козья голова с двумя острыми рожками.

— Ждет, бедная, когда мы наконец уйдем. Истомилась от жажды... Ну, идем же! — решительно двинулся вперед дед.

Они отошли и спрятались за выступом скалы. Отсюда можно было осторожно наблюдать за родником.

Матери-козы, успокоившись, собрали своих козлят и повели их к воде. Утолив жажду и полизав соли, козы, делая легкие, грациозные прыжки, убежали на гребни Айцемнасара — «Козьей горы»...

— Как много нового узнали мы за сегодняшний день! — сказала Асмик, когда они возвращались в село. — Настоящая была экспедиция!

— Да, на самом деле, многому мы сегодня научились, — подтвердил Армен и посмотрел на деда.

Старик остановился посреди дороги. С его большой лысой головы обильными струями стекал пот. Дед отирал его своей овчинной папахой.

Обернувшись к Камо, Армен сказал;

— Дед твой — просто клад.

Дед Асатур, услышав, побледнел, у него задрожали губы.

— Какой клад? — еле слышно спросил он,

— Это мы о тебе.

— Обо мне? Откуда же у меня клад?

— У тебя самый большой клад, дедушка, — ласково сказал Камо.

Старик взволновался еще больше. «А вдруг догадались?.. Пропал я, пропал!..» — с ужасом подумал он и непременно выдал бы себя, если бы Камо не добавил:

— Твой клад, дедушка, это твой характер. А еще то, что ты лучше всех, кого я знаю, понимаешь в природе.

— Ах, это... ты об этом кладе... — облегченно вздохнул дед. — Это, конечно, клад немалый. — Затем задумался ненадолго и вдруг спросил: — А верно, вот вы говорите «клад», я и подумал: что бы вы сделали, если бы нашли кувшин с золотом?

— Я бы построил электростанцию и при ее помощи поднял воду Севана сюда, на гору, а отсюда по каналам направил на поля нашего колхоза. Как оживились бы наши посевы! — размечтался Армен. — Это было бы для меня самым большим счастьем.

— Я бы купил тысячу телят и увеличил колхозное стадо, — сказал Грикор.

— А я, бы сдал золото правительству и попросил построить штук пятьдесят танков, а меня назначить командиром танковой бригады! — заявил Камо.

Мальчики с удивлением заметили, что старик не только не обрадовался их ответам, а еще больше помрачнел.

Они вернулись в село в хорошем расположении духа, но в глубине души у каждого из них лежало что-то тяжелое, омрачавшее их жизнерадостное настроение. Они до сих пор не нашли воды, а жестокая засуха продолжалась...

В начале июля, однако, произошел неожиданный случай, сразу освободивший ребят от томившей их тяжести. Но об этом потом. Пока мы посмотрим, куда это направляет свои стопы неукротимый Сэто.

Несколько слов о Сэто

Даже в те моменты, когда Сэто строил козни против фермы, в глубине души он не мог не чувствовать тайных угрызений совести.

Асмик, терпеливо сносившая все проделки Сэто, однажды после его набега на ферму все же была принуждена пожаловаться председателю колхоза.

— Дядя Баграт, уйми Сэто! Все время вертится вокруг фермы, смеется, бранит меня...

Баграт вызвал к себе Сэто.

— Знаешь ли что? — сказал он, сурово глядя на него изпод густых бровей. — Я не учитель, в разных способах исправления не разбираюсь и применять их к тебе не буду. Я человек военный, я знаю одно — дисциплину! Мой способ — вот он! — Баграт стукнул по столу тяжелым кулаком. — Как ты думаешь: есть власть у нас в селе?.. Ну-ка, — обратился он к секретарю, — напиши прокурору, что Сэто Мартиросян ведет у нас борьбу против колхоза... Да, именно так и напиши. Я этого парня так прижму, что он сразу выправится...

Однако Асмик, встретив председателя вечером, упросила его к суровым мерам не прибегать.

— Дядя Баграт, мы придумали одно средство, — сказала она, — попробуем его. Если не поможет, тогда...

— Ладно, — согласился Баграт, — подождем. — И он погладил Асмик по голове.

На другой же день Сэто решил повторить набег на ферму — назло! С неохотой последовал за ним и братишка.

— Все одно, Арто, — подбодрял его Сэто, натягивая свой лук. — Раз уж отвечать, так хоть в последний раз сердце отведу.

— Нет, нет, брось!.. — взмолился Арто. — Из рук деда Асатура мы целыми не уйдем...

— Ну и трус же ты!

В это время на улице появились Камо и Армен, а из сарая вышла Асмик. Сэто хотел улизнуть, но твердый, властный голос Камо остановил его:

— Сэто, погоди, я хочу тебе кое-что сказать.

Сэто стоял в нерешительности. Все свои вины он знал, знал, за что отчитываться надо. «Возьми палку, — говорит армянская пословица, — вороватый пес сразу хвост подожмет».

— Ну что тебе?

— Поди сюда, не бойся. Скажу что-то важное.

— Говори оттуда, — сказал Сэто.

— Да не бойся же ты, не трону! Скажу тебе несколько слов, и всё... — И, обернувшись к Асмик, Камо шепнул ей: — Испробуем способ Армена.

Сэто не двинулся с места и нашел в себе достаточно мужества, чтобы не убежать, когда увидел, что Камо сам идет к нему.

Дружелюбно положив руку на плечо Сэто, Камо сказал ему тепло и искренне:

— Вот что, Сэто: давай бросим воевать...

Сэто, за последнее время не слышавший ничего, кроме попреков, растерялся от неожиданности.

— Ты ведь парень не без совести, — продолжал Камо. — Чего же ради гадости делаешь, зачем себя губишь?

— Поздно, — угрюмо ответил Сэто. — Меня под суд отдают.

— Ты не гляди, что дядя Баграт суров, — вмешалась Асмик, — у него сердце доброе. Будешь себя хорошо вести — простит.

— Да ведь я же хулиган? — съязвил Сэто. — Как же я могу не делать гадостей?

— Шутки в сторону, ты нам прямо скажи: зачем ты это делаешь?

— Зачем? Назло вам!

— На что злишься? Был виноват — тебе об этом сказали, по-другому поступить не могли...

Здесь, читатель, я вынужден рассказать о том, что случилось с Сэто и почему он перестал дружить с товарищами.

Дело было еще в седьмом классе. Тогда Сэто сидел на одной парте с Арменом, и все в школе знали, что они отличники. Знали и то, что чаще их никто не ходит в школьную библиотеку.

Однажды Сэто получил новую, в красивом переплете, толстую книгу Ферсмана «Занимательная минералогия». Он очень долго читал ее. Библиотекарь Геворг Акопович несколько раз просил Сэто вернуть книгу, но он не приносил.

Наконец, после настойчивых требований, Сэто книгу вернул. Но сердце... сердце его не могло от нее оторваться...

В то время, когда Сэто пришел в библиотеку, Геворг Акопович менял книги первоклассникам. Было шумно, дети гурьбой обступили стол с книгами.

Геворг Акопович попросил Сэто книгу оставить, а за новой прийти в другой раз. Сэто положил книгу на стол, но затем незаметно снова взял ее и спрятал под куртку. Теперь уж никто не сможет разлучить их! Домой!..

И Сэто, прибежав домой, спрятал книгу на полке среди своих учебников. С тех пор он читал ее тайком.

Новый мир раскрывала перед Сэто эта книга. Камни всех видов и расцветок овладели воображением мальчика еще в его раннем детстве. Когда он подрос и значение многих этих камней стало ему понятно, Сэто стал мечтать найти в родных горах целые залежи ценных руд. Их не могло не быть на склонах Дали-дага! А книга рассказывала ему такие изумительные, казавшиеся сказками истории о рудах и минералах! Как взрослый, умный друг, она разговаривала с ним, и слова ее глубоко западали в душу... Ну, как же расстанешься с таким другом!...

Геворг Акопович в это время книгу искал по всей школе, спрашивал у всех детей, а у Сэто спросить не мог, потому что он не пришел на занятия.

Тогда Геворг Акопович написал Сэто записку и попросил Асмик занести ее своему соседу.

Мать Сэто набросилась на девочку:

— Какой тебе Сэто? Сэто еще, в школе. Книжку требует учитель? Все забери! Он совсем от рук отбился: по дому помогать перестал, читает днем, читает ночью в сарае, керосин жжет, утром подняться не хочет, а ведь он — самый старший в доме...

Когда Асмик среди других книг увидела «Занимательную минералогию», она сказала:

— Тетя Сонá, вот эта книга мне и нужна, — и взяла ее. Вот как случилось, что Сэто заслужил в школе дурную славу.

«Дело» Сэто разбиралось на пионерском собрании. Камо выступил, наговорил много неприятного и тяжелого. Сэто готов был провалиться сквозь землю. Да, его поступок считается кражей. Так его и назвали на собрании — перед Асмик, перед Араке, перед всеми!

Красный, сгорая от стыда. Сэто стоял, не смея поднять голову. Ему хотелось сказать им все: сказать, что он увлечен этой книгой и не может с нею расстаться; рассказать о своей мечте стать геологом. Может быть, тогда его бы поняли... Но стыд и уязвленное самолюбие мешали. Скажут: «Подумаешь, какой геолог нашелся!»

С собрания Сэто ушел оскорбленный. Он чувствовал свою вину, но не мог примириться с тем, что за нее его могли опозорить на людях.

С тех пор Сэто стал другим: пересел на последнюю скамью, перестал слушать учителей, на уроках думал о своем, оживляясь только к концу занятий. После звонка он сейчас же исчезал.

В деревне Сэто в эти часы не видали, дома его тоже не было. Где мальчик пропадал — никто не знал. Лишь пастухи порой встречали его в горах. Что он там делал? Лазил по скалистым кручам. А что его туда тянуло — об этом он никому не говорил...

Примирение

Теперь Сэто стоял в раздумье. Дружеское обращение недавних «противников» его обезоруживало.

— Иди, Сэто, к нам, у нас столько дел сейчас разных!.. Таких дел — мир удивим!.. Все будут довольны тобой, даже Асмик, которую ты так часто заставляешь плакать, — мягко сказал Армен.

Асмик добродушно усмехнулась.

— Жаль тебя, Сэто, ты парень хороший, храбрый... — продолжал Армен.

— Да, — подтвердила Асмик, — храбрость Сэто мне очень .нравится: он так хорошо лазит по скалам!

Слова девочки, видимо, затронули в сердце Сэто какие-то струнки'и польстили ему.

—А зачем вам по скалам лазить? — спросил он уже миролюбивым тоном.

— Все знают, что мы нашли древний канал, теперь ищем воду. Ведь мы же юные натуралисты. Мы должны подняться на Черные скалы, как недавно поднялись на Чанчакар, на пасеку диких пчел, — пояснил Армен. — Мы должны раскрыть тайну озера Гилли, тайну «Врат ада», узнать, кто там стонет внутри.

— В таких делах тебя, Сэто, никем не заменишь, — добавил Камо. — Давай же покончим с нашей враждой! — И он протянул Сэто руку.

Огонек, скрывавшийся в глубине сердца Сэто, вдруг разгорелся, запылал ярко, и лучи его, пробившись наружу, тепло осветили лицо мальчика.

Он сразу почувствовал себя другим и, пожав руку Камо, наклонился и положил свой лук и стрелы к его ногам:

— Вот берите, больше воевать не буду!

Это увидел Арто. Широкая, добрая улыбка расплылась по его лицу. Он побежал к Камо и тоже отдал ему свой лук.

Мальчики и Асмик по очереди пожали руки Сэто и Арто. Теплое, приятное чувство охватило всех.

— Вот так, теперь мы стали еще сильнее! — воскликнул Камо, обнимая Сэто.

Неожиданное примирение с Сэто так обрадовало ребят, что они почувствовали желание поделиться приятной новостью с самым старым членом своего кружка — дедом Асатуром.

— Нет, я к деду Асатуру не пойду, — опустив голову, сказал Сэто.

— Почему?

Сэто замялся. Он вспомнил случай с бочкой, горсть золы, которую он кинул в глаза старику.

— Я с ним нехорошо обошелся... — пробормотал он.

— У, какие пустяки! — взял его под руку Камо. — Мой дед никогда зла не помнит. Идем!

Ребята гурьбой пошли на колхозный пчельник. У одного из ульев стояли дед Асатур и колхозный пчеловод Аршак.

— Видишь, — донеслись до- ребят слова деда, — дикие пчелы легче переносят засуху. Что я тебе говорил?.. Мои львята пришли! — обрадовался он, увидев мальчиков. — Ну, какие новости?.

Камо подтолкнул вперед Сэто:

— Хорошие новости, дедушка! Вот, познакомься: новый член нашего кружка.

— А, — широко улыбнулся старик, — добро пожаловать: Вот и хорошо, что ты к нам пришел. В мире, сынок, только добрые дела и остаются. Делай и ты доброе, зачем тебе делать худое!

— Будет делать доброе, дедушка, — кивнул головой Камо, — будет, и покажет еще, что мы в нем ошибались.

— Нет, не ошибались, — смущенно ответил Сэто. — Я перед вами, а особенно перед Асмик, виноват... не знаю, как об этом ей сказать, — добавил он, вспомнив о своих проделках на ферме.

Асмик улыбнулась ему ласково, а Грикор, вдруг что-то вспомнив, воскликнул:

— Эй, парень, не ты ли это жирненькими утятами объедался? — И завистливо добавил: — Счастливчик!

Сэто смущенно опустил глаза.

— Как, так это ты в бочке сидел? — спросил дед и шутливо схватился за кинжал.

— Ну-ну, довольно! — вмешался Камо. — Прежнего Сэто больше нет...

— Э, нет, погоди, Камо! Что было, то прошло — это верно сказано, но все-таки пусть Сэто расскажет, как он птенцов таскал, — запротестовал дед. — Вы-то ведь не видели, а я видел. Было на что поглядеть — всему миру на удивление!.. Распустил утенок крылья, шею вытянул, рот раскрыл и ползет к бочке. Будто рука какая невидимая схватила его за клюв и тащит... Как это ты делал, Сэто? Открой секрет. Сколько времени за птицей охочусь, все способы знаю, а такого фокуса не видывал... Да, еще: куда ты птенцов девал? Ведь ты их десятками таскал. Не съедал же ты их!

Сэто готов был сквозь землю провалиться — так неловко он себя чувствовал. Он покраснел до ушей и стоял опустив голову.

— Да ну, Сэто, дело прошлое, расскажи, — подбадривал его Камо.

— Никакой невидимой руки не было... Моя была рука, да я ее в бочке прятал... — смущенно сказал Сэто под общий смех.

— Ну, а как?

— Нитка была простая, катушечная. За нитку тянул птенцов. Нитки-то не видно — вот со стороны и казалось, что их невидимая сила тащит...

— За нитку? Как за нитку? — спросила Асмик.

— Ну, как сказать... Привяжу к нитке ячменное зерно и закину сквозь щель в изгороди. Клюнет гусенок или утенок это зерно, а с ним и нитку. А другой конец нитки у меня в бочке. Потяну нитку — так гусенок, раскинув крылья, и тянется прямо в бочку...

— Ну, а что же ты потом с гусятами делал?

— Мы с братом всех их в Гилли относили, в озеро, и отпускали... Вам назло делали, — сказал он покраснев. — Что им, живут себе на воле...

— И ни одного не съел? — удивился Грикор.

— Ни одного... честное слово!

Ребята ъесело засмеялись, а дед сокрушенно покачал головой:

— Разве назло можно такие вещи делать! Не жаль трудов этого ребенка? — указал он на Асмик. И, неторопливо вынув трубку из кармана, спросил у ребят: — А знаете ли вы, что эта трубка спасла вашу ферму?

— Как? — заинтересовалась Асмик.

— Очень просто. Не постучи я трубкой по бочке, оттуда не подали бы голоса.

— Это правда, — сказал Сэто. — Мы уговорились с Арто так: кто первый заметит, что вокруг нет никого, тот и постучит по бочке.

Все расхохотались.

Арто, низко опустив голову, застенчиво улыбался. Смеялся, краснея, и сам Сэто.

— Да, вот, ребята, что я вспомнил в связи с бочками, — сказал дед. — Как раз такой же случай был на острове Севан семь или восемь столетий назад. Я об этом слышал от деда, а тот — от своего... В Армению тогда чужеземцы ворвались. Всё захватили, всю страну наводнили, а вот острова Севан взять не могут... Да и как взять? Вокруг вода, остров весь в скалах, утесах. Подойдут на плотах а их сверху камнями!.. Враги и думают: как бы хитростью завладеть островом? Думали, думали — придумали. У каждого народа всегда найдется один на десятки тысяч грязный человек, предатель. Вот и они нашли жадного купца-армянина. Наобещали ему горы золота за то, чтобы он воинов неприятельских спрятал в бочках и ящиках и под видом товара повез на остров. Так и сделали.

Посадили воинов с оружием в руках в бочки, погрузили на баржи, и поплыли они к острову с купцом. Остров-то ведь целый год враги осаждали. Понятно, очень нуждались там люди во всем: в пище, в одежде. Обрадовались купцу. Приняли бочки, ящики, сложили их в монастырском дворе, в погребах. Кому могло в голову прийти, что в ящиках не товары, а воины с мечами. В это время парень один, вроде Сэто, епископа из терпения вывел: уроков не учит, озорничает... Епископ и посадил его в погреб. «Пока, говорит, уроки знать назубок не будешь — не выпущу»... Сидел этот парень в погребе, сидел, попробовал почитать — стало скучно. Ну, и начал по бочке постукивать, как по барабану. Вдруг слышит из бочки голос: «Гасан, вахты ды?» («Время, Гасан?») Парень выскочил в ужасе из погреба — и к епископу. Пришли люди, взяли бочки, ящики и, не открывая, все в море покидали... А предателя-купца на виселицу отправили... Да, вот какие дела... Побарабанил от нечего делать — и остров спас. А я постучал трубкой по бочке — и ферму спас, — закончил свой рассказ дед и широко улыбнулся Сэто.

— Как интересно! — сказала Асмик.

— А это не сказка? — спросил Армен.

— Нет, какая же сказка! — ответил дед. — Было такое дело...

Проснувшись на рассвете, Сэто почувствовал, что сердце его полно какой-то особой, непередаваемой радости. Прежней тяжести, тревожившей его по утрам, как не бывало.

«В чем дело, что случилось со мной? Почему мне стало радостно?» — подумал Сэто и вдруг, вспомнив, стремительно вскочил с постели.

— Опоздал, нани, скорее! — торопил он мать.

— Ты что, косить идешь? — удивилась мать.

— А почему бы и нет? Чем я хуже Грикора? Скорее, нани, дай завтрак!

Сунув сверток в карман, Сэто взял косу и убежал.

С веселым гомоном выходили из села вооруженные косами и серпами группы колхозников и спускались к раскинувшимся у озера Гилли темно-зеленым полям люцерны и клевера. Мягкий утренний ветерок ласково колебал верхушки густых, высоких трав, и сердца людей наполнялись радостью. Земли, лежавшие у озера, было легко орошать — не то что наверху...

Председатель колхоза Баграт догнал косарей. Он был верхом на белой лошади.

Заметив председателя, Сэто опустил голову, стыдясь взглянуть на него.

Придержав лошадь, Баграт спросил у мальчика:

— Косить идешь, Сэто?

— Да, товарищ председатель, — не поднимая головы, ответил Сэто.

— Молодец! Ну что было, то было. Кто старое помянет... Мне Асмик все рассказала, — по-отечески мягко сказал Баграт.

Почувствовав, однако, что мальчика смущает его присутствие, Баграт отъехал в сторону. Разыскав в толпе бригадира, Баграт сказал ему:

-— Овсеп, судя по всему, Сэто решил свои грехи загладить. Обращайся с ним мягко. Скажи о том же и членам своей бригады. Понял?

— Если слабую струнку затронем, хорошо будет работать, парень крепкий, — добродушно улыбнулся Овсеп.

...Когда три дня спустя в правлении колхоза обсуждался вопрос о награждении лучших косарей, Баграт предложил премировать и Сэто.

— Да ведь у него всего тридцать шесть трудодней, за что же ему премию давать? — спросил один из косарей.

Бригадир Овсеп, участвовавший в совещании, вступился за Сэто:

— За это время в моей бригаде никто не накосил столько, сколько Сэто. В поле выходил раньше всех, возвращался позже всех. Всегда серьезный, ни с кем не шутит, ни на кого глаз не поднимет... Даже мать наставляет. Я несколько раз слышал, как он шепотом упрекал ее: «Стыдно, нани! Что люди скажут!»

— Вот за эту работу ему и надо ботинки дать, — решил Баграт.

На другой день в поле выдавали премии лучшим косарям бригады Овсепа. Сэто был очень удивлен, услышав свое имя.

— Тут какая-то ошибка, товарищ бригадир, — смущенно пробормотал он. — Я никакой премии не заслужил.

— Никакой ошибки! Получай свою премию и работай так, как первые дни работал.

Сэто, однако, не решался подойти.

— Дурень, поди возьми, — шептала мать, дергая его за рукав. — Поди же! Те, что получают, не лучше тебя работали.

Сэто сурово взглянул на мать и нерешительно подошел к бригадиру. Взяв ботинки, он с чувством сказал:

— Беру, да только в счет оставшейся работы!

В этот день вечером Камо с товарищами пришли к Сэто и поздравили его с наградой. Сэто так взволновался, что слова сказать не мог. Сердце его сильно билось при мысли, что все с ним добры и что он, как и все, является участником общего труда.

Награждение

Секретарь райкома комсомола однажды спросил у председателя колхоза:

— Товарищ Баграт, почему не премируете наших юных натуралистов? Почему доярка получает премию, а те, кто ферму организовал или древности нашел, не получают?

— Правду говоря, я даже не знаю, можно ли премировать за это? — ответил председатель. — Мы премируем тех, кто перевыполняет установленные нормы. Подходит ли под какие-либо нормы организация птицеводческой фермы?

Секретарь райкома улыбнулся:

— Но то, что делают наши комсомольцы, очень ценно.

— Согласен, ценно.

— И поскольку их работа выходит из принятых норм, необычная работа, надо и награждать необычно.

— Ладно, поговорю с секретарем парторганизации, чтонибудь придумаем, — согласился Баграт.

На ближайшем заседании правления колхоза этот вопрос был поставлен на обсуждение. Решили, что комсомольцев следует премировать ценными подарками.

— Подарите им радиоприемники, — предложил Арам Михайлович. — Ребята Они умные, культурные. Будут слушать передачи из Москвы, из других наших центров, и это будет полезно не только для них самих. Со всем, о чем они узнают, они познакомят и колхозников, объяснят им. Таким образом, эти радиоприемники принесут пользу колхозу.

— Дорого, — возразил Баграт,

— Дорого, правда, но они заслуживают награды.

— А деду Асатуру?

— Для него ружье всего дороже в мире. Ему давайте подарим хорошую двустволку: его теперешнее ружье, как сам он говорит, еще кавказские войны помнит, — сказал бригадир Овсеп.

Так и постановили.

Когда члены правления разошлись, Баграт спросил у Арама Михайловича:

— А кого мы пошлем покупать подарки?

— Не послать ли Сэто?

— Испытать, что ли, хочешь парня?

— Ну да, испытать, — ответил Арам Михайлович улыбаясь.

— Деньги большие, боюсь...

— А ты не бойся. Попробуем — увидишь, что не сделаем ошибки. Помнишь Макаренко — какие он деньги доверял? Побольше, чем эти. Да каким еще неисправимым ребятам!

— Да... — задумчиво сказал Баграт. — «Педагогическую поэму» я читал. Способ испытанный. Ты прав...

Услышав о решении, принятом правлением колхоза, Сэто не испытал чувства зависти к своим вчерашним недругам, и это его удивило. Ему нисколько не было больно, что их так возвышают и награждают. А ведь как бы он был раздражен, как бы вскипел, случись это дней десять назад!..

Неожиданно его позвали в правление колхоза.

— Сэто, готовься в дорогу — завтра поедешь в Ереван, — сказал ему Баграт.

— Зачем? — удивился Сэто.

— Покупка подарков для твоих товарищей поручается тебе. — Баграт посмотрел на мальчика испытующим взглядом.

Сэто широко улыбнулся. В его черных глазах вспыхнули искры радости.

Один из членов правления колхоза, заведующий молочной фермой Артем, рослый, серьезный человек, сердито поглядел на Баграта.

Сэто заметил этот взгляд, и чувство обиды кольнуло его сердце. «Должно быть, — подумал он, — Артему это не нравится. Не доверяет мне. Ну что же, я ему докажу, что я не тот, за кого он меня считает...»

— Хорошо, — сказал Сэто, — я согласен, дядя Баграт.

Только разрешите мне сделать покупки не в Ереване, а в Тбилиси.

— В Тбилиси? — удивился Баграт. — Почему в Тбилиси? Разве в Ереване нет радиоприемников?

— Есть, конечно, дядя Баграт, только отсюда до Тбилиси ехать столько же, сколько и до Еревана, а в Тбилиси у меня есть дядя. Он человек знающий, поможет мне.

— Арут? Это верно, Арут поможет. Ну что ж, поезжай. Завтра придешь, получишь деньги и удостоверение и поедешь, — сказал председатель, вручая Сэто записку.

Не успел Сэто выйти из комнаты, как услышал за своей спиной голос Артема:

— Овцу волку под присмотр отдаешь?

Сэто на мгновение застыл на месте. Кровь бросилась ему в лицо. Он, однако, сдержался: вспомнил украденных им гусят, другие злые выходки — и проглотил обиду.

Слова Артема все же больно уязвили его, и он по дороге домой все время вспоминал их. Но если бы он вернулся и открыл дверь правления колхоза, то услышал бы, что говорил о нем Баграт Артему.

— Как ты можешь этого подростка с волком сравнивать? — возмущался он. — Как может быть волком парень, который родился и вырос в колхозе, учится в нашей школе!.. Да и чей сын он, чтобы быть волком? Сын рыбака Хечо, того, что утонул, добывая рыбу для колхоза... Правда, мать у него с дурным характером, испортила мальчишку. Ну, а мы с тобой? Что сделали мы для его воспитания?..

...Прибежав домой, Сэто радостно обнял мать:

— Правление посылает меня в Тбилиси и очень много денег дает...

— В Тбилиси? Зачем?

— Купить подарки для Камо, Армена, Асмик, Грикора и деда Асатура.

Сонá сначала рассердилась:

— Я буду ждать, а они подарки получать?..

Затем, однако, она смирилась и решила, что, пожалуй, сыну небесполезно съездить в Тбилиси.

— Хорошо будет: дядю повидаешь — он тебя с пустыми руками не отпустит.

До революции тысячи людей покидали берега Севана и уходили в поисках работы в большие города. Шли они в тогдашний Тифлис, в Баку, Батум, на Северный Кавказ. Нужда гнала их, заставляла покидать родные места. В те годы уехал в Тифлис «на поиски счастья» и брат Сонá, Арут. Там он и обосновался, устроился рабочим на деревообделочной фабрике. О нем-то Сонá и говорила.

— Может, сестре своей башмаки, платье купит, если уж ничем другим не сумеет помочь... Только жена у него злющая, словно змея ее укусила. Кабы не она, разве брат оставил бы меня без помощи? Пошли ей бог сто лихорадок!..

Как Сэто себя выдал

Мысли Сэто все время, пока он ехал в вагоне, были заняты только одним: как произошло, что дядя Баграт, еще недавно относившийся к нему очень плохо, сейчас дал ему такое поручение?

Он ощупывал портфель и, думая о его содержимом, чувствовал, как растет, возвышается в своих глазах.

«А что, если в самом деле у меня украдут портфель?» — вдруг промелькнуло в голове Сэто, и он в страхе оглядел своих попутчиков. Кто его знает, может быть, среди них есть и карманники... И он с опаской поглядывал и на лежавшего на скамье напротив военного, и на сидевшую рядом пожилую женщину, а особенно на двух устроившихся у окна пассажиров. Они, казалось Сэто, наблюдали за ним.

. Мысль, что он снова может потерять доверие товарищей, приводила Сэто в ужас, и он все сильнее прижимал к себе портфель, все чаще проверял, целы ли в нем деньги, и, несмотря на то что была глубокая ночь, не спал.

И он невольно выдал себя. Подозрительные люди, сидевшие у окна, сразу поняли, что в портфеле у него есть что-то ценное. И они прибегли к «таксическому маневру»: притворились, что Сэто для них совершенно безразличен. Перестали даже смотреть в его сторону и улеглись спать. И Сэто, успокоившись, положил портфель под голову и тоже растянулся на скамье.

Поезд мчался по берегу реки Дебед-чай, и грохот его колес нарушал покой мирно дремлющего Лорийского ущелья. Яркие электрические глаза-фонари паровоза прорезали ночной мрак, вырывая из него то крутой склон горы, то зеленую прибрежную лужайку.

Сэто начал подремывать. На лице его светилась улыбка, вызванная приятной мыслью о том, что кончилась наконец та нехорошая борьба, которую он вел против Камо и его товарищей.

Сон все сильнее овладевал Сэто. Он тщетно боролся с дремой, время от времени встряхивал головой и инстинктивно тянулся к лежавшему под головой портфелю. Нет, беспокоиться нечего: портфель на месте... Да и кто подумает, что в нем лежат деньги!..

Но вдруг Сэто почувствовал, что у него из-под головы выхватили портфель. Рывок был быстрым и сильным...

Сэто вскочил.

— Унесли, унесли!.. — крикнул он в отчаянии.

— Кто унес? Что унес?.. — всполошились, повскакали с мест сонные пассажиры.

Вор между тем уже добрался до выхода из вагона и повис на поручнях, не решаясь выпрыгнуть.

Кто-то выскочил из соседнего вагона, крикнул:

— Вот он, вор! Я поймал вора...

Но это была неправда: вор на всем ходу спрыгнул с поезда и исчез в ночной темноте...

Утраченное доверие

Глаза Сэто вспухли от слез, когда, приехав в Тбилиси, он вошел в квартиру своего дяди Арута.

Столяр Арут сердечно встретил племянника и был очень огорчен, услышав его рассказ о приключении в поезде.

— Ну что поделаешь! Что было, то было. Деньги я постараюсь достать, купишь что надо, отвезешь. Колхоз потом со мной рассчитается, — сделал он попытку утешить Сэто.

— Я в свое село больше не вернусь, — расплакался Сэто.

— Как это «не вернусь»? Не останешься же ты здесь!

— Не вернусь! Кто поверит, что меня обокрали?

— Почему не поверят? Разве в поезде акта не составили?

— Составили, со мной он... Но ведь ты, дядя, не знаешь всего. Я в колхозе был на плохом счету. А сейчас они доверили мне колхозные деньги... Что же, выходит, правильно говорили обо мне многие: «Сэто неисправим». — И он навзрыд заплакал.

Дядя Арут так и не понял, почему Сэто нельзя вернуться в село.

В эту ночь Сэто спалось плохо. Он ворочался на постели, тяжело вздыхал.

Мысли все время возвращались к постигшему его несчастью.

Его мать, конечно, могла продать корову и овец и вернуть колхозу деньги. Да, наконец, стоит ему самому приналечь на работу в каникулы, и он оплатит свой долг!.. Но все ли поверят, что я на самом деле деньги у него украли? Вот что томило Сэто. Вот почему он решил не возвращаться в село.

Прошло несколько дней, и по селу разнесся слух, что Сэчо сбежал и растратил колхозные деньги.

— Ну что, Баграт, плакали колхозные денежки? — сказал Артем. — Разве не говорил я, что волка позвали за овцой приглядеть?

Баграт замялся. В его сердце тоже зародилась тревога: срок командировки давно прошел, а о Сэто ни слуху ни духу. И все же в нечестность мальчика не верилось.

— Знаете что? — сказал он, подумав. — Как бы ни был Сэто внутренне испорчен, все то, что мы сделали для него, не могло не повлиять на него хорошо. Он колхозных денег не присвоит. Я в этом убежден.

...В то время как в правлении колхоза шли эти разговоры, наши юные натуралисты, сидя на краю гумна, были погружены в грустное раздумье. Их угнетала не только пропажа денег, но и потеря товарища.

— Неужели мы ошиблись в Сэто? — задумчиво спросил Камо.

— Не может быть! Я не верю, чтобы он мог растратить колхозные деньги, — твердо сказал Армен.

— Мне тоже кажется, что этого не может быть. Что-нибудь случилось, — высказала свое мнение Асмик. — Сэто в тот день даже заплакал. Нет, мне сердце говорит, что он дурного не сделает...

Между станциями Калагеран и Санаин рельсы железной дороги пересекает много маленьких мостов, переброшенных через балки, в которых собирается мутные потоки дождевой воды.

Обходя свой участок, путевой сторож Мовсес остановился на одном из таких мостов. Из балки шел тяжелый запах.

«Должно быть, поезд прирезал какую-нибудь скотинку», — подумал Мовсес.

Он спустился с насыпи в балку. Там, влево от железнодорожного пути, в поросшей кустами шиповника и репьем ямке, виднелось что-то темное...

Мовсес подошел и остановился, потрясенный. Перед ним лежал сильно обезображенный труп человека. Невдалеке от него в траве валялся портфель.

Мовсес поднял портфель, открыл и, увидев в нем деньги, ахнул.

С минуту постояв в нерешительности, Мовсес закрыл портфель и, оглянувшись по сторонам — не видит ли кто, поспешил к своему домику, находившемуся в двух-трех километрах от моста.

Дома Мовсес пересчитал деньги. Никогда еще в его руках не было такой большой суммы! В душе его началась было такая же борьба, как у деда Асатура, когда тот нашел золото в кувшине с медом. Но борьба эта длилась недолго.

«Нет, — решил Мовсес, — деньги колхозные, общественные, их трогать нельзя».

Взяв портфель, Мовсес пошел на станцию Санаин и рассказал о своей находке сержанту милиции Мануку Серобяну.

— Ты из портфеля ничего не брал? — подозрительно посмотрел на сторожа сержант.

— Ничего, белым светом клянусь! — взволновался старик. — Я греха на душу не возьму, не таковский! — добавил он.

В милиции подсчитали деньги, бывшие в портфеле, ознакомились с бумагами. Было установлено, что колхозник из села Личк, Сэто Мартиросян, командированный в Тбилиси за покупками для колхоза, по невыясненной причине упал с поезда и разбился. Произошло это, по мнению врача, с неделю назад.

На следующий день сержант милиции Манук Серобян выехал в село Личк и, вручив председателю колхоза Баграту портфель с деньгами и бумагами, рассказал о происшедшем.

Неожиданное известие очень расстроило Баграта. Он чувствовал, что сердечно привязался к Сэто. Мучила его и совесть: ведь этот мальчик погиб, исполняя поручение, данное ему колхозом!

Безмерно были опечалены и товарищи Сэто.

— Вы понимаете, ведь он же ехал, чтобы купить для нас подарки!.. — всхлипывая, говорила Асмик.

Камо с Арменом сидели на траве понурив головы, а Грикор, отвернувшись, чтобы не видели набегавших на глаза слез, бросал камешки в пасшихся невдалеке телят.

Ну, а Сонá?.. Она ведь была матерью, и сердце ее болело и обливалось кровью, как и у всех матерей в мире, теряющих своих детей. Она рыдала, билась, а порой и теряла сознание...

Возвращение Сэто

Приближался рассвет.

Невдалеке от дома тетки Сонá остановился грузовик, и с него сошел Сэто. Грузовик понесся дальше.

Сэто стоял в раздумье: как быть, как рассказать матери о потере денег?

Он прожил с неделю в Тбилиси, у дяди Арута, чувствуя себя в его семье нежеланным гостем. Виной этому была жена дяди, не скрывавшая своего недоброжелательного отношения к мальчику. Делать было нечего, надо было уносить ноги, и Сэто уже решил поступить на фабрику, где работал дядя Арут.

О причинах недоброго отношения к нему тетки Сэто узнал нечаянно, ночью. Думая, что Сэто спит, тетка злым голосом говорила мужу:

— И не стыдятся, приезжают из села с пустыми руками!.. Скажи, что бы у нее убыло, если бы она нам прислала несколько кусков сыра?

— Ну, вдова она, тысяча забот да нужд у нее, — пытался смягчить недовольство жены Арут.

— Ты не защищай! Деревенские все такие — жадные да скаредные... А ты еще хочешь, чтобы я ей на платье послала!..

Этот разговор так подействовал на Сэто, что он сразу же решил послушаться совета дяди Арута и вернуться в село. И вот сейчас, без платья, ожидаемого матерью, ограбленный, он стоял на пороге своего дома и не решался постучать. Откуда же он мог знать, что его скупая мать, из-за просяного зернышка поднимавшая ссору с соседкой, готова была бы отдать и дом свой, и скотину, и жизнь свою, лишь бы сын ее был жив!

«Скоро, — думал Сэто, — все узнают о моем приезде. Товарищи с насмешкой будут слушать рассказ о происшествии в поезде: о воре, о пропавшем портфеле с деньгами. «Знаем, — скажут, — как пропали деньги!» А дядя Артем обязательно мигнет глазом Баграту: «Не говорил ли я, что нельзя доверять овцу волку?»

Нет, о краже портфеля он никому ничего не расскажи. Деньги не пропали. Он скажет так: «Я оставил их у дяди Арута..: Дядя велел мне поскорее вернуться в колхоз и начать работать. Он обещал, что все купит сам и пришлет». Только как же на самом деле быть с деньгами?.. Сэто задумался... Ничего, деньги он заработает и пошлет дяде Аруту тайком. Попросит купить самое лучшее ружье и приемники и с кем-нибудь прислать. Об этом Сэто никому не расскажет. Разве только матери. Он упадет ей в ноги, будет умолять, чтобы никому не проговорилась... А что, если она откажет? Не захочет скрыть эту ужасную тайну?.. Всем на селе рассказывать начнет, шуметь, проклинать — лишь бы облегчить сердце...

Он поднял было руку, чтобы постучать, но сейчас же снова опустил ее. Мальчик прекрасно изучил характер матери. Если рассердится, то в течение нескольких минут молчит, а затем вдруг взорвется...

«Нет, сейчас она обрушит на меня весь свой запас проклятий. Пойду-ка я лучше к деду Асатуру, а утром полажу с матерью», — решил он.

Сэто дошел до дома старого охотника и постучал в окно.

— Кто там? — послышался сонный голос старика.

— Это я, дедушка, открой.

Дед вышел полураздетый. Увидев Сэто, он было попятился, но, сразу поняв, что произошло, так обрадовался, так сердечно обнял мальчика, что тот растерялся. «С чего бы это радость такая? — подумал он. — А, дед, должно быть, думает, что я ему ружье привез, ведь он охотник!»

А старик восхищенно вертел Сэто во все стороны, ощупывал его и то и дело повторял:

— Жив?.. Жив?.. Ну, слава небесам!

— Жив, конечно. В чем дело, дед?

— Вот так история!.. Ну, беги скорее к Баграту, а то уедет в поле. Беги, беги!

Сэто не понимал старика. Почему ему надо так рано к председателю бежать? Может быть, он еще спит.

«Что мне спешить? Дядя Баграт теперь обо мне, должно быть, как о разбойнике думает. Но все равно, — размышлял Сэто, — когда-нибудь надо сказать. Пойду сейчас».

И Сэто неторопливо зашагал к дому председателя.

В окне у Баграта мерцал слабый огонек. Когда Сэто постучал, огонек разгорелся сильнее, дверь открылась и на пороге появился сам Баграт.

— Это ты, Сэто? — удивился он.

— Дядя Арут скоро пришлет подарки, товарищ председатель, я ему оставил деньги. Не хотел что попало покупать. Он поищет и пришлет. Самые лучшие, — стараясь скрыть волнение, говорил Сэто.

— Ты ли это, Сэто? Не во сне ли я тебя вижу? — переспросил Баграт.

— Товарищ председатель, это я... Я и к нам домой заходил и у деда Асатура был...

— Что мать сказала? Не лопнуло сердце от радости?

— Да я не постучался... Она, конечно, очень на меня сердита.

— Ну, входи. Как же так, парень? Как ты ожил? — уже смеялся Баграт.

— Товарищ Баграт, — взмолился Сэто, — как это «ожил»?.. Когда же это я умирал?

— Ну, а кого похоронили в Алавердах? И как твой дядя может купить радиоприемники, когда все деньги и портфель твой у меня?

Сэто так и подскочил:

— Деньги нашлись? Вора поймали?..

Баграт все понял и расхохотался.

— Ой, парень, вора вместо тебя похоронили? Тогда рассказывай, что с тобой было.

Рассказ Сэто так развеселил Баграта, что, обняв мальчика, он сердечно расцеловал его.

— А ну-ка, дочка, — приказал он, — оденься да беги скорее, веди сюда тетю Сонá. Про Сэто молчи. Скажи: отец срочно по делу зовет.

— Она ночует у сестры! — крикнула из соседней комнаты жена Баграта.

— К ней пусть и побежит... Да, — продолжал он, обращаясь к Сэто, — видел бы ты, что тут было!.. Ну и занятная история! Если бы ты знал, Сэто, как много людей по тебе горевали, какие слезы лили!..

Сэто не сводил с Баграта, этого сурового, но доброго человека, взгляда, полного горячей признательности. А какое счастье было слышать, что люди проливали по нем слезы!.. Чувство собственного достоинства, гордости вызывал в нем рассказ Баграта.

В комнату вошла дочь Баграта — Маро. Она смущенно взглянула на Сэто и сказала:

— Значит, не умер? Как хорошо, что не умер! Вот-то обрадуются Камо, Армен, Асмик!.. А мать твоя... Ну, ее радость мы сейчас увидим. — И она выбежала из дому.

Баграт увел Сэто в другую комнату:

— Посиди здесь. Вам с матерью нельзя сразу встретиться. Вскоре Маро вернулась, ведя за собой тетю Сонá.

Сонá в смятении остановилась на крылечке: зачем это ее зовут, да еще в такую рань?

— Сестрица Сонá, — сказал Баграт, — ошибка одна вышла... Хорошая ошибка, не волнуйся.

Он ввел женщину в комнату и не торопясь, спокойно стал рассказывать уже известную нам историю приключений Сэто.

Сонá слушала, не веря ушам, она почти задыхалась от волнения... Наконец, поняв, что произошло, женщина вскочила с места.

— Сыночек мой жив, значит?! — воплем вырвалось у нее. — Дай твои ножки поцелую, Баграт, родненький! — И, опустившись на колени, Сонá обняла ноги председателя.

Баграт поднял ее, дал воды, усадил, начал успокаивать.

— Где же он сейчас, мой сынок? — в тревоге спросила Сонá.

Из спальни вышла жена Баграта, поцеловала Сонá, сказала: «Свет очам твоим!..» После разговора с ней Сонá немного успокоилась, пришла в себя.

Тогда позвали Сэто. Он вбежал в комнату и, обливаясь слезами, обнял мать.

Жена председателя стояла в сторонке и плакала.

Наутро о происшествии с Сэто узнало все село. Особенно, конечно, радовались наши юные друзья.

В тот же день Баграт написал в Алаверды, начальнику милиции, что Сэто Мартиросян, член колхоза селения Личк, вернулся домой здоровый и невредимый.

А вскоре председатель колхоза торжественно вручал юным натуралистам подарки. За ними снова был послан Сэто, на этот раз в Ереван.

С удовлетворением смотрел Баграт на своих юных приятелей, получавших заслуженные премии, и черные глаза его светились ласково.

Этим история Сэто и закончилась.

Я остановился так подробно на ней потому, что она сыграла решающую роль в его жизни. Потеряв деньги, Сэто глубоко пережил то угнетенное состояние, в которое неизбежно впадает человек, когда он теряет доверие товарищей, коллектива.

И Сэто дал себе слово жить всегда так, чтобы не лишаться этого доверия.

Тайна Сэто

Тайну Сэто Армен открыл лишь недавно, зайдя однажды к нему за книжкой. Только теперь он понял, почему Сэто был «лентяем», что отвлекало его от школьных занятий.

Всё в его комнате — подоконники, столы, табуретки, полки, верхушки шкафов — было покрыто камнями. Камни грудами лежали на полу, у стен, в углах. Камни большие и малые, разной расцветки, разной формы...

Армен пришел к Сэто в тот момент, когда Сонá обрушивала на сына очередной поток своих проклятий:

— Чтоб ты лопнул!.. Что эти камни — разорви тебя! — хлебом тебе станут?.. — И, обращаясь к Армену, вошедшему в это время в комнату, продолжала: — Люди в поле выходят, работают, трудодни зарабатывают, а этот только о камнях и думает. Ни башмаков, ни одежды не напасешься. Только по горам и лазит. А что он оттуда приносит? Вон камни эти... Да пропади они пропадом! Все жилье завалил, проходу нет... — И Сонá в пылу негодования начала выбрасывать камни в окно.

Сэто обнял мать, усадил на тахту и сказал спокойно, но твердо:

— Ну чего ты? Ведь я же работаю теперь. Чего ты сердишься?

— Работает, правда, — смягчилась Сонá, — но голова его по-прежнему в горах. И ноги-то не вывихнет, хоть тогда бы не мог по скалам лазить!.. Счастье мое такое... И младшего брата с пути сбил... Подумал ли хоть раз, что тысяча нужд у нас всяких?..

И долго еще Сонá жаловалась на свою «судьбу горькую» и на «бездельника сына». Наконец она утерла слезы концом передника и ушла.

Зрелище это — груды камней, разбросанных по полу, жалобы и брань тетки Сонá — в другое время произвело бы на Армена тяжелое впечатление. Но сейчас он подумал обрадованно: «А мы-то считали Сэто лодырем!.. Вот у него какое увлечение!»

Теперь Армену все стало ясно. До сих пор никто не понимал Сэто, ничего не знал о его стремлениях, а потому и помочь ему не могли, не могли направить его по нужному пути.

Армен взял в руки один из камней, тяжелый и грубый. Светлячками поблескивали в нем какие-то яркие пятнышки.

— Не золото ли это? — спросил он.

— Нет, — засмеялся Сэто, — это медная руда. Я нашел ее под Черными скалами.

— А этот черный блестящий камень?

— Черный аспид. Из него в будущем станут делать бутылки для нарзана... А нарзанные источники как раз рядом с местом, где я нашел этот камень.

— Ну, а этот ржавый, рыхлый камень — не слипшийся ком земли?

— Нет, — улыбнулся Сэто, — какая же это земля! Это железо.

— Но ведь оно совсем не похоже на железо.

— И не должно быть похоже. Ашот Степанович говорит, что руды в природе совсем не похожи на изделия из них, которые мы видим в лавках... Погляди, например, вот на этот комок глины. Видишь, блестящая полоска на нем — будто улитка проползла и оставила след. Из этой глины получают алюминий... А этот камень, такой матовый, темный, — ведь это белый-белый мрамор! Он так потемнел от ветра, солнца, мороза, жары...

Сэто был в своей стихии. Его черные глаза точно огнем горели. Он воодушевился и одну за другой показывал Армену свои драгоценные находки.

— Посмотри! Ты говоришь, что это совсем не похоже на железо? В самом деле, просто ржавая земля. Тут опять виноват воздух. В книге объясняется: «Кислород, находящийся в воздухе, соединился с железом и вызвал ржавчину». Если мы положим эту руду в огонь, кислород выделится и останется железо... Погляди, что я устроил в хлеву у нас...

Сэто, взяв товарища за руку, повел его в старый хлев, где в одном углу было устроено что-то вроде горна с прилаженными к нему кузнечными мехами. На земле около горна валялись куски каменного угля.

Армен оторопел от удивления.

Сэто даже не спрашивал товарища, интересует ли его все это, есть ли у него время слушать его, Сэто, рассказы, рассматривать его камни. Увлеченный близким его сердцу делом, он лихорадочно раздувал мехами огонь и ворочал в нем кусок ржавой руды. Наконец, выхватив щипцами из горна какой-то пылающий, сыплющий искры твердый комок, он торжественно показал его Армену:

— Вот тебе и то железо, которое ты видел... А знаешь, сколько железа в наших горах?.. И не только железа. Чего-чего только нет у нас!.. Вот, посмотри...

Сэто нашел в одном из углов хлева какой-то камень и поднял его:

— Знаешь, что это за камень? Это обыкновенный базальт. Ты бы просто повертел его в руках да и бросил, а ведь из него можно выплавлять изоляторы!

— Откуда ты это знаешь?

— Откуда? Из книг знаю. И учитель много рассказывал на уроках естествознания. Я его так люблю слушать!.. Да одни ли только эти руды есть в наших горах!

Сэто посмотрел на Армена с видом превосходства и продолжал с воодушевлением:

— За Чанчакаром, повыше, есть небольшое ущелье, знаешь? Видел, там в одном месте пробита земля и перед дыркой этой шлак раскидан?

— Видел.

— Дед Асатур говорит, что там-плавили руду наши предки. Они умели приготовлять такие сплавы, что о щиты, сделанные из них, мечи врагов крошились, как сухари...

Сэто помолчал, потом немного смущенно добавил:

— Правду сказать, меня сейчас руды интересуют уже меньше. Я там же, на Чанчакаре, такие скалы нашел, что дух захватило: базальт, мрамор, да какой мрамор! Белый как снег, с розовыми жилками, черный с желтыми узорами — будто цветы раскиданы, зеленый... Дворцы можно строить из этих камней!

— Ну и молодец же ты, Сэто! Как много ты знаешь!

Сэто смущенно улыбнулся:

— Скажешь тоже — много! Еще так много есть камней, которых я не знаю. Вот погляди на эти. Я так и не понял до сих пор, что это такое. Хочу у Ашота Степановича спросить... Погоди, я тебе еще что-то покажу...

Сэто порылся в стойле, нашел в нем небольшой мешочек, похожий на кисет для табака, и протянул его Армену:

— Как ты думаешь, что в нем?

Армен взял мешочек. В нем было что-то вроде песка, желтоватого, словно поблекшего.

— Это похоже на махорку, но тяжелое, как металл... Что это может быть?

Глаза у Сэто засияли.

— Можешь себе представить, — сказал он в восхищении, — золото!.. Настоящее, чистое золото! Его весной принесла с гор вместе с песком наша речка. Но оно не блестит — вероятно, опять виноват воздух, а может быть, есть примесь какая-нибудь, точно не знаю.

— Но этот золотой песок надо отдать государству, — сказал Армен. — Надо сообщить о находке.

— Конечно, отдам. Я уже сказал и Ашоту Степановичу и его товарищу. Мне кажется, что много богатств скрыто в наших горах. Вот я и ищу их. Скоро к Севану будет проложен железнодорожный путь. Знаешь ли ты, какое будущее ожидает наш севанский край! Какие сокровища есть тут у нас!..

В черных глазах Сэто светилась счастливая улыбка.

Армен задумчиво молчал. Сильное впечатление произвели на него рассказы Сэто. Было в них нечто свежее, светлое. А Сэто, раскрыв свою тайну Армену, стоял теперь перед ним, как ученик, ожидающий решения учителя.

Наконец Армен заговорил:

— Знаешь что, Сэто? Все это хорошо: ты, оказывается, был не тем, за кого мы тебя принимали. Но ничем нельзя оправдать ни того, что ты убегал из школы, ни твоих других нехороших, сейчас мне совершенно непонятных поступков... Теперь мне твой путь ясен — ты будешь геологом. Но, чтобы стать настоящим геологом, нужно образование. Для этого нужно учиться, учиться... Мы поговорим с Арамом Михайловичем и с нашими гостями — геологами. Ты поедешь в Ереван, поступишь в университет, на геологический факультет. Ашот Степанович поможет тебе... Какой ты, однако, занятный парень! — закончил Армен и так радостно, так тепло обнял товарища, что тот искренне расчувствовался.

— Конечно, я сделаю так, как ты советуешь, — сказал Сэто. — Обязательно сделаю...

Ночью на берегу озера

Два неразлучных друга — Камо и Армен — лежали на зеленом берегу озера Гилли и читали. Один с головой погрузился в «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, другой — в рассказы о челюскинской эпопее.

— Ну, на что мы годны? — вскочил вдруг с места Камо. — На что мы годны? Ведь дальше нельзя так! Тебя я спрашиваю, Армен!

Молодая кровь бурлила в нем, жаждала необыкновенных подвигов. Сила Камо росла, мысли становились шире, характер беспокойнее, крепла вера в то, что никакие препятствия не устоят перед ним.

Армен же за последний год стал более молчаливым, более замкнутым и сосредоточенным. Он обладал горячим воображением, мечтательным характером. Спокойно светились его добрые, умные глаза.

— Тут нужно не только желание, — сказал он, — нужны и знания. Надо быть геологом, знать структуру, строение гор... Силой одной ничего не возьмешь.

— Ты опять — терпение, терпение!.. Я покоя не нахожу, а ты хоть бы что! — взволновался Камо. — Как ты можешь говорить так спокойно, в то время как поля нашего колхоза гибнут без воды.

— Не горячись! Подумать надо, А пока идем домой, поздно.

— Я отсюда никуда не уйду. Здесь так хорошо, прохладно!.. Я уже сказал матери, что сегодня не вернусь.

— Что же, ты здесь ночевать будешь?

— Здесь такой свежий, чистый воздух! Надо дураком быть, чтобы уйти отсюда и спать в душной комнате.

И Камо начал обламывать верхушки камышей, готовить себе «мягкую постель».

— Пожалуй, и я останусь. Буду смотреть на звезды и слушать, как шумят камыши, — соблазнился Армен.

Мальчики легли и снова углубились в свои книги.

Наконец солнце зашло. Озеро помрачнело и, взволнованное вечерним ветерком, заплескалось в своих берегах.

Из глубины камышей снова раздался жуткий голос «водяного». В сумерках он становился еще более таинственным и страшным.

— Ты говорить: «Не горячись». А как не горячиться, когда мы даже в том, кто это там ревет, разобраться не можем! — с досадой сказал Камо, захлопывая книгу.

Армен не ответил. Он смотрел на верхушки гор, сверкавшие в огненных отблесках вечерней зари, и о чем-то думал.

Налетел ветерок, спутал у мальчиков волосы, зашумел в камышах, покрыл морщинами зеркальную поверхность озера. С мягким шелестом набежали на берег мелкие волны, тихо зашуршал стронутый ими с места песок. Одна за другой прилетали с полей стаи уток, с плеском садились на воду в своих заводях и, тихо посвистывая, засыпали.

На небосвод выплыла луна и закачалась в темном зеркале озера. От воды поднялась прохлада и освежила истомленную зноем землю.

Все в природе погрузилось в сон. Не спали одни лишь лягушки — все слышнее становился их концерт в камышах, да выдры бродили по прибрежному песку, оставляя на нем следы своих мокрых широких лап.

Товарищи проговорили до поздней ночи, делясь надеждами и мечтами, волновавшими их юные сердца. Но наконец сон овладел и ими...

Заря еще не занималась, когда Армен открыл глаза, разбуженный резким криком какой-то болотной птицы. Озеро еще мирно дремало, но вершины хребта уже посветлели — утро вставало на них и медленно спускалось вниз. Неподвижно стояли вокруг спящей красавицы — озера, словно ожидая ее пробуждения, молчаливые великаны-горы.

Проснулся и Камо, вскочил, сделал несколько резких движений руками и глубоко вдохнул свежий утренний воздух.

— Ну, пошли? — улыбнулся он Армену.

Ребята шли к селу по дороге, проложенной среди колхозных полей. Здесь раньше были болота. Колхоз их осушил и посеял тут пшеницу. Эти земли засуха затронула мало. От пропитанных утренней свежестью посевов исходил такой чудесный аромат, такими нежными, ласковыми голосами перекликались перепела, что Армену все вокруг казалось каким-то сладким сном.

На краю села их остановил окрик;

— Эй, кто там? Стой!

Смутно маячивший в утреннем сумраке человек прицелился в них из ружья.

— Это мы, дедушка, свои…

— Откуда вы, сынки, в такую рань?

— У озера спали, на берегу.

— Ох, а хорошо на берегу поспать! — не без зависти сказал старик. — В молодые годы я часто спал так. — Он набил трубку и неторопливо продолжал: — Лежу, гляжу на небо, на звезды, к голосам земли прислушиваюсь. Прислушиваюсь и думаю: не одни мы в этом мире живем и дышим. Вот и озеро дышит. Когда ему радостно, оно смеется, как молодая девушка, а в дождь и бурю ярится, бушует, брызжет пеной... А ветер, а скалы, а камыши?.. Слышал ты, Камо, как стонут и плачут камыши, когда в осеннюю непогоду их треплет ветер? Словно птенцы-сироты...

Мальчики молча слушали: влюбленный в природу дед Асатур был в своей стихии...

— Да, все живет, — продолжал он рассудительно. — Даже Дали-даг. Разве раз в сто лет не сходит он с ума, не рвется, как пес на привязи, дышит огнем и плюется лавой?.. А вот те деревья, листы, травы, цветы — разве ты не видишь, как хиреют, томятся, умирают они, если нет воды?

Старик- умолк и взял в рот свою старенькую трубку. Он всю свою жизнь прожил среди природы и поклонялся ей. Мысли деда казались Камо, конечно, странными, но он не удивлялся. Слабости старика с избытком покрывались его знанием природы родной страны. Природу он знал как свои пять пальцев, а за это Камо прощал ему многое. Довольно было деду взглянуть вечером на небо, и он мог безошибочно сказать, будет завтра дождь или не будет. По звездам он определял время, по ветру решал, каков будет урожай. И чего-чего не знал дед Асатур!

— Дедушка, откуда же нам добыть воду для полей? — вдруг спросил Камо. Видно было, что философствования деда не доходят до него — все мысли мальчика были поглощены водой.

— Откуда?.. Если скажу откуда — проведешь?

— Проведу.

— Сможешь, например, сквозь Дали-даг тоннель пробить в десять километров?

— Тоннель?.. Зачем?

— А чтобы воду с верхушки горы провести в село.

— Да разве на вершине Дали-дага есть вода?

— Есть, а как же... конечно, есть... Очень красивое озеро, Да до него нелегко дойти, высоко очень. Там в июле еще снег лежит. Холодно там чертовски. Только летом добираются до него олени и горные бараны.

— Как, и олени и бараны? — встрепенулся Камо.

— Ну да, чего ты удивляешься?

Камо задумался.

— Дедушка, — спросил Армен, — почему же ты нам не говорил, что вода есть на самой вершине, во впадине? А ну пойдем, расскажем об этом озере товарищу Ашоту.

Взяв деда под руки, мальчики повели его в село. Приход ранних посетителей всполошил геолога.

— Что случилось? — сорвался он с постели.

— Воду нашли, но очень далеко — на вершине горы, — сказал Камо.

— Ну, дед, что ты скажешь об этой воде?

— Что сказать мне, сынок? — ласково глянул дед на Ашота. — Далеко оно, это озеро. В облаках затерялось. А какие там цветы? Красоты неописуемой... Когда мой кум Мукел был пастухом, погнал он как-то овец на вершину Дали-дага, к этому озеру. «Пусть, говорит, этой бессмертной травки покушают, этой живой воды попьют — дольше жить будут». Воду в этом озере деды наши «живой водой» называли. Говорили, будто жизни прибавится, если попьешь... Ну, пригнал он овец, а они, беспокойные, разбрелись по всему лугу — никак не соберет... Рассердился на них кум Мукел. Взял свою дубинку да как бросит в них! А дубинка у него тяжелая была, кизиловая, с железным концом. Попала она не в овец, а в озеро и пошла ко дну. Пожалел кум Мукел свою дубинку, да что поделаешь! А через несколько дней вдруг приносит ее ему сосед Акон. «Акоп, — говорит кум Мукел, — где ты ее нашел?» Что же, ты думаешь, отвечает Акоп? «На озере Гилли, говорит, нашел». — «Как же так?» — «Да так: выловил из озера».

Геолог задумался.

— Это сказка... Под землей дубинка такого пути не одолеет. Где-нибудь да застряла бы. Но тут что-то есть, надо расследовать. Знаешь что, дедушка? Уже светает, давай возьмем ребят и пойдем на гору. Может быть, мы откроем тайну твоего каменного вишапа, — сказал он и начал одеваться.

— Эх, сынок, — вздохнул дед, — уж сколько-сколько раз в старые годы постигала нас засуха, сколько раз выгорали поля и народ с голоду помирал, а кто мог — бежал отсюда! Сами мы разве не искали выхода? Искали, да не нашли.

— А мы, может быть, и найдем.

— Ну что ж, — согласился старик, — пойдем, хотя толку не будет. Зато я вам горных баранов покажу. Мало, что вы о них в книжках читали, надо своими глазами поглядеть. Тогда у вас в голове кое-что останется.

День разгорался все больше, а пока они подняли с постели соню Грикора, и солнце взошло.

У фермы мальчики застали Сэто. Он безропотно выполнял распоряжения Асмик: таскал на плечах из склада корм для птенцов, чистил помещения фермы и вообще'делал все, что только Асмик находила нужным.

— Сэто, ты ведь сын рыбака? — спросил его Камо.

— Да. Разве ты не знаешь?

— Потому и спрашиваю. Ты хорошо и плавать и нырять умеешь?

— Со мной и рыбе не помериться.

Камо дружески положил ему руку на плечо:

— Ступай домой, возьми еды, лапти надень. На гору идем, в башмаках не годится.

— Знаю, — сказал Сэто и радостно помчался домой.

Пришел геолог Ашот Степанович. Он был в походной одежде — с головы до ног облачен в брезент. Не только куртка и брюки, но и фуражка на нем была брезентовая. С плеча свисал мешок (тоже из брезента) с геологическими инструментами.

Ашот Степанович отозвал Армена в сторону и долго с ним о чем-то тихо беседовал.

Камо завистливо поглядывал в их сторону и тщетно напрягал слух, стараясь узнать, о чем они говорят. Услышал он всего лишь несколько слов, сказанных Арменом, но не понял их значения.

— Да... — говорил Армен. — И у меня такое же предположение. Керосин может помочь нам... Хорошо.

Армен вернулся к товарищам. Его большие черные глаза блестели как-то особенно.

— Подождите с полчаса, у меня есть одно серьезное дело, — сказал он и убежал.

Разыскав председателя колхоза Баграта, Армен долго говорил с ним. О чем — осталось неизвестным. Однако в результате этого разговора счетовод Месроп получил распоряжение, вызвавшее у него недовольство.

— А как оформить? Счетовод должен знать, для какой цели выписывается то или другое из склада.

На этот раз Месроп был прав. Но Армен был убежден, что, даже получив необходимые объяснения, счетовод все-таки будет против, — так не любил этот человек юннатов.

— О цели ты потом узнаешь. Наш ученый не хочет открывать своей тайны, — улыбаясь, сказал председатель. — Я думаю, юные натуралисты заслуживают доверия — мы можем отпустить пятнадцать литров керосина, не спрашивая пока, зачем он им понадобился.

На складе Армену выдали пять стеклянных трехлитровых бутылей с керосином.

Тщательно их закупорив, мальчик вернулся к своим товарищам.

— Пусть каждый из вас возьмет дома по одному старому мешку и придет в колхозный склад, — распорядился он, — а я пока сбегаю к Араму Михайловичу.

Ребята в недоумении переглянулись.

— Ну, чего вы удивляетесь? Не ясно разве? Баграт нам на дорогу еду дает! — обрадовался Грикор и понесся домой за мешком.

Но каково же было его разочарование, когда на складе в его мешок была уложена не еда, а большая бутыль с керосином!

— Это что за шуточки? — готов был рассердиться он.

— Дай и нам пошутить, — засмеялся Армен. — Ну, берите каждый свою долю, что стали!.. Зачем берем? Не скажу пока зачем, потом узнаете.

— Ученый парень, без ума ничего не сделает, — помог Армену дед.

Он тоже взял бутыль с керосином и уложил в свою кошелку.

«Страшно интересно, что придумал Армен?» — пыталась разгадать эту загадку Асмик.

Взвалив на плечи мешки с их странным грузом, ребята вместе с приезжими геологами двинулись в поход.

В кратере вулкана

С трудом одолевая гребни и расщелины горы, поднимались наши путешественники на вершину Дали-дага. Тропинки были узки и едва проходимы. Жара томила. Раскаленный воздух опалял лица. Асмик, которая вначале козой перепрыгивала с камня на камень, шла теперь, тяжело дыша, и часто останавливалась. Армену тоже было нелегко, но он боялся, что его усталость заметит Асмик, и старался не отставать от бодро шедшего впереди Камо. Грикор шел, ни на минуту не умолкая и развлекая товарищей веселыми шутками.

Уверенной поступью охотника, не торопясь, но и не замедляя шага, шел Дед Асатур. Он подбадривал молодежь:

— Ну, миленькие, прибавьте ходу! Немного, совсем немного осталось.

Самым бодрым и неутомимым был Камо. Порой, чтобы удивить товарищей, он, как молодой олень, с разбегу взлетал на какую-нибудь вершинку и с гордым видом смотрел оттуда вниз, на отставших спутников. Лицо мальчика пылало от горного воздуха, глаза сверкали от возбуждения и, вероятно, от мысли, что он и его товарищи затеяли дело, полное таинственности и приключений.

Крепок, как Камо, но более вынослив, был новый их спутник, Сэто. Он был в своей стихии. Худощавый, мускулистый, легкий, он без усилий одолевал трудные горные тропинки. Все его внимание было обращено на скалы, на прослойки пород в них. Он то и дело выламывал или подбирал какие-то камни и прятал их в свою сумку. С ребятами Сэто почти не говорил и все время вертелся около геологов, внимательно прислушиваясь к их разговорам, присматриваясь к тому, что они делают. Глядя на него, товарищи только посмеивались добродушно — теперь они знали его тайну.

Понемногу Сэто начал отставать: слишком тяжелы стали набитые камнями сумка и карманы. Наконец он не выдержал и высыпал все собранные камни в укромном уголке под скалой. «Возьму их на обратном пути», — подумал он и легкими прыжками помчался вслед за товарищами...

Но вот они и дошли.

- — Ох, и места же здесь! — вскрикнул Камо.

Ив самом деле, то, что открылось здесь перед его глазами, было разительной противоположностью каменистым, выложенным солнцем южным склонам Дали-дага.

В рамке изумрудных, покрытых весенними цветами горных лугов лежало изумительно красивое озеро. Оно было таким светлым, таким прозрачным, что, стоя на берегу, можно было различить каждую песчинку на его дне. Выше, на зубчатых гребнях горы, еще лежал снег. Он таял и певучими ручейками стекал в озеро.

— Ах, как красиво! — вырвалось у Асмик. — И козы! Камо, погляди — дикие козы!

По противоположному берегу озера, уходя к покрытым снегом гребням, стремительно мчались стройные животные. На мгновение они остановились, прислушались и скрылись за камнями. Лишь одно из них, с загнутыми назад огромными рогами, остановилось на гребне и, вытянув шею, следило за движениями незнакомых двуногих существ.

— Это не козы, — сказал дед, — это горные бараны. Помешали мы им, не дали воды напиться.

— Ах, это не козы, а дикие бараны, муфлоны, да? Я о них читал, — сказал Армен.

— Да, бараны, — подтвердил дед, — Смотрите — сами они рыжеватые, а зады белые. Ну, ведь все дикие животные, чтобы их не заметили, принимают цвет травы, камня, земли.., Так вот, вы мне, быть может, скажете, для чего же эти белые зады, а?

Мальчики смущенно молчали,

— Ну, а я вам скажу, — самодовольно погладил бороду дед. — Это для того, чтобы темной ночью ягненок мог видеть, куда убегает мать, и не отставать от нее.

— Ты как-то убил барана с громадными рогами. Это был самец. Почему же и у него зад был белый? — спросил Камо, думая смутить этим вопросом деда.

— А как ты думаешь почему? — вопросом на вопрос ответил дед, и под усами у него заиграла насмешливая улыбка. Камо молчал.

— Это был вожак стада, — объяснил старик. — Вожак знает узкие тропинки, по которым нужно убегать от волка. Бежит он по знакомым ему дорожкам, а за ним и все стадо. Белое пятно-то видно ведь в темноте!.. Зачем у грузовиков иногда белые круги на борту сзади? Затем, чтобы машины ве врезались ночью одна в другую... Вот так и у баранов. — Дед оглядел своих слушателей и продолжал: — У горных баранов есть привычка в беге цепочкой вытягиваться. Потому-то сзади у них белое пятно, чтобы ночью не терять друг друга. Вот и бегут они цепью, на эти белые пятна поглядывая. Не будь их, ягненок потерял бы мать, стадо — вожака и многие попали бы волку в зубы или попадали со скал...

Грикор веселыми глазами посматривал на товарищей и, казалось, говорил: «А ну, что скажете на это?»

— Так-то, родненькие, так-то, родненькие, — приговаривал дед, — это вам не мацун [Мацун — кислое молоко, вроде варенца] хлебать. Надо природу изучать. Видите, как все умно устроила природа!

— Это не природа устроила, — возразил Армен. — Животные приобрели такие свойства в борьбе за существование.

Армену было досадно, что сам он не сумел объяснить явление, ключ к которому давала теория Дарвина.

— Как — не природа? — снова вспыхнул старик. — Кто это сказал?

— Дарвин.

— Откуда мог знать об этом Дарвин? Я шестьдесят лет рыщу, как волк, за стаями диких баранов, ползком следую за ними, а все еще не знаю хорошо их жизни. А твой Дарвин, оказывается, знает?..

Старик расшумелся и по старой _лривычке схватился за рукоять кинжала. Мальчики добродушно смеялись.

— Дедушка, ты бы подстрелил одного, — попросил Грикор. — Хорошо бы шашлык сделать...

— Поди подстрели! Не видишь, сторожа поставили? Подойди только — сразу даст знать. Пулей с места сорвутся. Глазом моргнуть не успеешь, как они по ту сторону горы будут. Горного барана подстрелить нелегко, и не каждому охотнику это по силам.

Старик сел и вынул кисет с табаком.

— Эх, молодость, молодость! — взволнованно продолжал он. — Где-то ты, моя молодость?.. Сколько раз я прятался здесь, вон за теми камнями, выслеживая баранов... Не подумайте только, что я стрелял в них, когда они воду пили! — повысил голос дед.

— А как же ты убивал их? — спросил Грикор.

— Как мужчина! Давал знать — здесь я, мол. Они убегают, а я стреляю... Да не очень-то убежишь от моей пули!..

— Совершенно ясно, озеро это было раньше кратером вулкана, — сказал Ашрт Степанович, подходя к ребятам. — Поглядите на его форму — настоящая воронка. Вообще Армения — страна потухших вулканов. Когда вулкан этот потух, кратер покрылся лавой, образовалась чаша. Снег весной таял, вода стекала в эту чашу — вот она и стала озером. Но какое же оно красивое! Найдется ли художник или поэт, которые сумеют передать его очарование!.. А наши предположения верны, Армен. Действуй! Из формы озера, характера кратера мы уже вывели определенные заключения. Так оно и будет.

«Что же это за тайна такая?» — сгорала от любопытства Асмик.

А мальчики прислушивались к загадочному разговору между геологом и своим товарищем, и Армен в их глазах, казалось, рос, становился выше.

— Не подняться ли нам на ту вершину? Поглядим, что за ней лежит, какие там места, — сказал Камо.

Оставив бутыли с керосином на берегу, они стали взбираться на одну из конусообразных вершин, окружавших озеро.

Хотя уже было начало июля, но вершину, на которую указал Камо, покрывала нежная зеленая травка. Весна, поднимавшаяся из ущелья, только что дошла до этих высот.

— Подснежники, подснежники! — в восторге воскликнула Асмик, увидев белые цветы.

Толстый слой снега лежал еще во многих складках горы и, тая, струйками воды, блестевшими в траве, стекал к озеру.

Асмик первая взбежала на вершину. Оттуда донеслись ее восторженные возгласы:

— Идите, идите скорее! Поглядите, какой новый, чудесный мир виден отсюда!

Вслед за Асмик на гребень горы поднялись остальные наши путники и остановились, пораженные.

«Кавказ подо мною...»

Необычайно красивый вид открывался со склонов Далидага, обращенных к северу. Это был совершенно новый, незнакомый ребятам до сих пор мир высоких, покрытых густыми лесами вершин и ущелий. Многочисленные отроги Малого Кавказского хребта спускались параллельными рядами к долине реки Куры и там обрывались. У самой границы Ирана, у реки Араке, где кончается Малый Кавказ, высокие горы снова сходились, сталкивались, взбирались одна на другую, росли, словно стараясь дотянуться до неба, и опять расходились лабиринтом морщинистых кряжей. Дремучий, девственный лес покрывал склоны и подножия гор, оставляя открытыми только их вершины. Но и они не были обнажены — по ним стлались сочные горные луга с ярко-изумрудной травой и пестрыми цветами. Тот тут, то там в глубине лесных чащ высоко над деревьями поднимались одиночные скалы, тоже зеленые. Нашедшая приют в расщелинах камней ползучая поросль прикрыла их наготу.

Воздух был чист и прозрачен. Пышный зеленый мир расстилался вокруг: серебряные ленты рек, плодородные долины, поселки в изумрудной рамке садов и полей.

В лесистом ущелье длинной волнистой струйкой вился дымок: это шел поезд. Взбираясь на Армянское нагорье, он должен был пробежать через многочисленные, пробитые в скалах тоннели.

Далеко-далеко впереди, на горизонте, похожие на мулл в белоснежных чалмах, стояли горы, покрытые облаками.

На севере исполинской стеной поднимались хребты Большого Кавказа, На востоке темной чертой — тучами в лазури неба — тянулись к Каспийскому морю цепи гор, поросшие лесами. На юге вытянулись в ряд иранские карадагские кряжи, на юго-западе — мрачные турецкие хребты. На западе поднялись высоко в небо величественные вершины Грузии, вечно зеленые, вечно молодые, вечно радостные, как и обитатели их подножий... Совсем же рядом с Дали-дагом дымились покрытые фиолетовой фатой горы Казаха.

Силуэтами фантастических храмов, замков, башен вырисовывались каменистые гребни гор на светлом фоне небосклона.

Всюду, куда ни падал взор, — потухшие вулканы, кряжи, хребты, лабиринты ущелий и теснин. Словно весь край здесь был сложен из фантастических громад и глубоких пропастей.

Внизу, в ущельях, неожиданно возникли какие-то белые клубы, похожие на облака. Он росли, становились больше, тяжело и грузно поднимались вверх... Поднялись, расплылись, наполнили ущелья густым молочно-белым туманом. Лишь коегде верхушки гор торчали из него, словно острова в море...

На такой вершине-острове, над белым морем тумана, стояли и наши юные герои. Они молчали, не находя слов для выражения своего восторга. Да и какими словами можно описать восхитительный горный мир Кавказа, с такой необычайной силой привлекающий к себе поэтов!..

С вершин повеял свежий ветер и взволновал молочное море тумана. Оно колыхнулось и стало спадать, один за другим обнажая потерявшиеся было хребты, скалы, холмы.

Все ниже и ниже опускался и редел туман. Вот он наконец и у берегов Куры и, рассеиваясь, уходит, открывая поросшее пышной зеленью Казахское ущелье с прорезающей его рекой Акстафой.

— А что это за гора? — спросил Армен, указывая на мерцавшую на севере серебряную вершину. — Какая высокая — выше облаков! По-моему, это Эльбрус... Сейчас проверю по карте.

— Или Казбек, — сказал Камо. — Они не так далеки друг от друга.

— Может быть, и Казбек. — Армен развернул небольшую карту и старался определить расположение гор. — Нет, это Эльбрус. А где же гора Двал, дедушка? — обратился он к старику.

— Вон она, та голая гора, а на ней рыжие полосы. Видите, идут завитками. Это дорога в Степанаван с ее поворотами.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, дед внимательно разглядывал одну из многочисленных гор, скопившихся на северозападе.

— Дорога в Степанаван? Бывший Джелал-оглы? Ведь по этой дороге сто двадцать лет назад проезжал Пушкин, — сказал Армен.

— Неужели та самая? — спросила Асмик. У нее разгорелись глаза. — Я ведь читала об этом. Не на этой ли дороге он встретил арбу с телом Грибоедова?

— Ну да, на этой... Там, на вершине, есть родник, у которого Пушкин останавливался и пил воду. При советской власти над родником воздвигли памятник. Молодой скульптор изобразил на камне Пушкина, верхом едущего в Арзрум, — сказал Ашот Степанович.

Армен мечтательно глядел на дальнюю гору, на дорогу, освященную стопами прошедшего по ней Пушкина. И мальчик неожиданно, с чувством продекламировал:

Кавказ подо мною. Один в вышине,

Стою над снегами у края стремнины.

Орел, с отдаленной поднявшись вершины,

Парит неподвижно со мной наравне...

Словно завороженные, слушали его ребята. Слушал и Сэто, и глаза его светились мягким, добрым и печальным блеском.

Долго стояли так ребята, любуясь этим новым для них, прекрасным миром. Первым опомнился Камо.

— Поздно, идем, — поторопил он товарищей.

Они вернулись, взяли свои мешки и, перепрыгивая с камня на камень, спустились к озеру.

Геологи остались на вершине, продолжая свои записи. Их интересовала структура этих гор.

Зеленый луг, окружавший озеро, был, казалось, покрыт пышными, многокрасочными восточными коврами: так много было на нем цветов.

Сидя на берегу, ребята любовались плескавшимися в водах озера дикими утками. Непуганые птицы, казалось, и не замечали присутствия людей.

Солнце освещало глубины озера, выделяя каждый камешек, каждую песчинку на его дне. В ярких лучах, прорезавших веду, искрились серебряные бека рыбы краснушки.

Армен сидел поодаль над листком бумаги и сосредоточенно грыз карандаш.

Асмик заметила, что у него от волнения дрожит рука. Подмигнув товарищам, девочка шепнула:

— Тсс...

Но Камо, не церемонясь, потянул Армена за рукав:

— Ну-ка, что ты там написал? Прочитай-ка нам, Армен! Я уверен, у тебя получилось прекрасно. Ведь здесь все, что нужно поэту: озеро, цветы, горный ветерок и, наконец... — Камо лукаво поглядел в сторону Асмик и улыбнулся.

Армен покраснел и хотел спрятать свое произведение, но Грикор подскочил и быстро вырвал листок у него из рук:

— Ну, чего ты ломаешься? Давай почитаем!

Уморительно гримасничая, Грикор опустился на колени перед Асмик. Одну руку он крепко прижал к сердцу, а в другой были стихи Армена.

Листок со стихами Грикор держал вверх ногами, и то, что он начал «читать», он тут же и сочинял. Подражая народным певцам — ашугам, Грикор притворно жалобным голосом продекламировал нараспев:

О газель моя, фея! Ты — в сердце моем.

Пусть зурна о твоей красоте говорит!

Ты зажгла мою душу священным огнем,

И с тех пор мое сердце; как факел, горит.

Я бы выпил Севан, чтоб совсем не сгореть,

Чтоб огонь в моем сердце пылать перестал...

Брошусь в волны Севана и буду шипеть,

Как в корыте с водой — раскаленный металл.

«Дочитав», Грикор отдал листок Асмик и, припрыгивая на одной ноге, сбежал к озеру. Тут он, как был в одежде, бросился в воду.

Ребята смеялись до упаду.

Грикор вылез из воды и, выжимая мокрую одежду, сказал:

— Вот теперь я понимаю, почему мать обливает клушек холодной водой, — у меня сразу весь пыл прошел.

С веселыми возгласами ребята окружили Асмик. А Камо выхватил из ее рук листок со стихотворением и с пафосом прочел:

Озеро плещет водой голубой,

Волнами брызжет от края до края.

Слышится мне в твоем шуме, прибой,

Звонкая песня, душа молодая!

— Браво, браво! — закричали все и побежали разыскивать Армена, в смущении спрятавшегося где-то за камнями.

А не спрятаться он не мог, потому что и на другой стороне листка было несколько строк, которые Камо, не пожалев товарища, прочитал тоже вслух:

Как ты прекраска, как нежна!

Словно лилия, хороша и чиста.

Кто ты? Видение чудного сна

Или весны золотая мечта?.,

Кому посвящены эти строки? — спросил, улыбаясь, Камо и погрозил пальцем Армену,

Все, точно сговорившись, посмотрели на Асмик, Девочка до кончиков ушей залилась румянцем и, отняв у Камо листок со стихами, убежала.

У горного озера

— Ребята! — воскликнул Камо, входя в роль командира. — Мы, то есть юные натуралисты села Личк, с участием старою натуралиста деда Асатура и под руководством научных сотрудников Академии наук Армянской ССР, выступили в поход, для того чтобы обследовать это озеро и установить, нет ли связи между ним и озером Гилли. Наши геологи сообщили мне, как вашему руководителю, о результатах геологического исследования этого озера. По их предположению, вода озера просачивается сквозь его дно. Не так ли, Ашот Степанович?

— Безусловно. Дно озера сложено из вулканической лавы, да и вообще вся эта гора вулканического происхождения. Поэтому она пориста, и вода легко может проникать в ее недра. Дальше!

— Затем, — продолжал Камо, — мы знаем, что на дне Гилли есть родники, многоводные, как реки. Мы знаем, что на склонах этой горы был Великий Источник. Помните, о нем сказано в записи, сделанной в кувшине? Мы также слышали, что дубинка кума Мукела упала в озеро, а выплыла в Гилли. Можно, значит, думать, что вода стекает отсюда вниз, проходя под склонами гор, под нашими полями... Поэтому мы должны немедленно приступить к делу...

Он замолчал и задумался. Хорошо сказать — «приступить кделу»!

Но как приступить, с чего начать?.. Камо этого еще не знал.

— Надо изучить дно озера, — шепотом подсказал ему геолог.

— Да... да! — обрадовался Камо. — Раздевайтесь. Приступаем к изучению дна озера.

— Брось! Кто полезет в такое холодное озеро! — возразил Грикор. — Где это озеро, где Гилли!.. Выдумал!

— Ничего не выдумал, — вмешался Армен. — Вы только поглядите, сколько воды поступает в это озеро. Раз, два, три, четыре... Вода из четырех ручьев, не считая дождевой. Ведь весь снег на этих гребнях тает и тоже стекает в озеро.

— А ведь и в самом деле! — сказал Камо. — Сколько воды, а незаметно, чтобы уровень озера повышался. Да оно бы и не вместило ее.

— Может быть, испаряется? — предположила Асмик.

— Нет, здесь холодно, большого испарения быть не может, — отрицательно покачал головой Ашот Степанович. — Здесь, несомненно, есть где-то утечка, иначе кратер наполнился бы водой по самые края и она стала бы через них переливаться. Ведь из всех озер Армении вытекают реки и речки: и из нашего Севана, и из озера на вершине Алагёза, и из озера Айгер-лич, и из озера Арпа, и из озера Ганлы-гёл на вершине Ахмахана, и из озера горы Капуджух. Эти озера мы видели сами. Все они — проточные. В природе есть определенная закономерность. Если это озеро непроточное, значит, закономерность почему-либо нарушена. Вот и надо выяснить: почему?

Дед Асатур не принимал участия в этом разговоре. Не спуская глаз, наблюдал он за гребнем горы, где недавно стояли горные бараны. Старый охотник знал, что один из них останется и будет осторожно следить за всеми движениями пришельцев.

— Ну, вы подумайте, как узнать, что делается на дне озера, а мы продолжим наши исследования, — обратился к ребятам Ашот Степанович.

И геологи направились к нагромождению камней, видневшемуся у противоположной вершины.

— Я хочу, чтобы мы здесь играли только роль консультантов, — сказал Ашот Степанович своему товарищу. — Помнишь, о чем мы говорили в день своего приезда с Арамом Михайловичем? Ты видишь, я все время стараюсь держаться в стороне. Пусть инициатива остается в руках у ребят. Мы будем вмешиваться только в крайнем случае, если они будут делать какие-нибудь ошибки.

— Ты прав. Они на верном пути и теперь сделают всё сами... А вот и камни, выброшенные вулканом. Ударь-ка мологком, поглядим...

А на берегу озера Камо торопил ребят:

— Покажи-ка, Сэто, что сын рыбака!

Сэто первым бросился в озеро. Он и на самом деле плавал и нырял, как рыба. За Сэто последовали остальные мальчики.

Нежные форели в испуге взметнулись и торопливо попрятались.

Вода в озере была такой холодной, что ребята, синие, дрожащие, почти тут же выскочили на берег.

Согревшись, они снова влезли в воду и Сэто попробовал доплыть до середины озера.

Вернувшись, он взволнованно сообщил:

— Ребята, там посередке вода кругами идет!

Мальчики всмотрелись. Действительно, в центре озера вода кружилась и бурлила, взбивая пену.

— Позовем ученых... Ашот Степанович! — крикнул Камо. — Посмотрите на середину озера!

Геологи подошли, поглядели на озеро. Потом Ашот Степанович что-то сказал товарищу, и тот утвердительно кивнул головой.

— В дне озера, — сказал Ашот Степанович мальчикам, — есть дыра. Вода уходит через нее в недра горы... Браво, ребята, вы сделали важное открытие!

Армен самодовольно улыбнулся.

— Но отчего же эти круги? — спросил Грикор.

— Налей-ка воду в дырявую посуду и погляди, пойдет она кругами или нет, когда начнет вытекать, — ответил Сэто, легонько стукнув Грикора по голове.

Камо задумался.

— Как же нам узнать, действительно ли вода уходит в отверстие?.. Вся надежда на тебя, Сэто, — сказал он.

Сэто воодушевился. Раз вся надежда на него, он готов даже в адово пекло полезть. Да еще на глазах у Асмик!

— Я тоже поплыву туда, — сказал Ашот Степанович и начал раздеваться. — Как не поглядеть вблизи на такую важную находку! Не правда ли, Сэто? Только, смотри, нам надо быть осторожнее. Не попасть бы в течение — оно может унести нас. Ну, поплыли!

И оба прыгнули в ледяную воду.

Доплыв до места, где озеро шло кругами, Сэто нырнул. Он старался держаться подальше от несшегося вниз потока воды. Но водоворот был таким стремительным, таким бурным, что захлестнул его, сжал и понес вниз, к узкой щели в дне озера.

Ребята увидели, что водяные круги стали шире. Начали вздуваться и лопаться большие пузыри.

— Сэто тонет! — взволновал з Камо и, прыгнув в воду, поплыл на помощь товарищy. .

Но Ашот Степанович обогнал его. Он был отличным пловцом.

Нырнув, геолог увидел это прямо перед собой. Мальчик стоял внутри водяного потока, столбом уходившего внутрь горы. Геолог понял, что на плечи Сэто навалилась огромная тяжесть и что вывести его вверх нельзя будет никакими силами... Разве только вытолкнуть из водяного столба, но вбок — в «мертвое пространство»?.. Ашот Степанович схватил Сэто за руку и силой потянул его к себе. Громадная тяжесть была сброшена с плеч мальчика. Тут подоспел Камо, и они вместе с Ашотом Степановичем вытащили Сэто на берег. На берегу его закутали в архалук деда Асатура, согрели, и он, отдышавшись, начал рассказывать о том, что увидел под водой.

— Там внизу река, настоящая подводная река... — с трудом переводя дух, рассказывал Сэто. — Будь дыра пошире, вода унесла бы меня внутрь горы.

— Ты просто должен был дать унести себя... Интересно, где бы ты выплыл? В Севане или еще где-нибудь? — серьезно сказал Грикор. — Чего ты сердишься?.. Разве не это цель нашей экспедиции? Ты принес бы жертву ради науки, зато мы бы узнали, куда течет вода.

— Для этого есть лучшее средство, — засмеялся Ашот Степанович и подмигнул глазом Армену.

Армен покраснел.

— Да, но куда же все-таки уходит вода? — недоумевал Камо.

— Поди узнай!.. То ли в сторону Казаха, то ли в Даралагёз... — развел руками Грикор.

— Это узнать трудно.

— А для чего мы керосин принесли? Вы хотя бы раз об этом подумали? — спокойно улыбаясь, спросил Армен.

— Ох, на самом деле!.. Поняла теперь, поняла! — воскликнула Асмик. — Страшно интересно! Значит, вы нальете керосин в эту подводную речку?

Все с уважением смотрели на Ашота Степановича и Армена: умный они придумали способ!

— Нальем-то мы здесь, а вот где выйдет этот керосин — это вопрос важный, — сказал Армен. — На Гилли будет наблюдать за водой пионерское звено Араке — Ачик Арутюнян, Зорик Овсепян, Соня Вартазарян, и другие, наверно, ребята придут. Они будут следить за озером и, если на нем появятся пятна керосина, сообщат нам. С ними будет и ваш учитель Арам Михайлович. Он покажет, кому где стоять и как следить за озером. Все это по его плану и делается, — таинственно улыбаясь, добавил Армен. — По плану Арама Михайловича, — шепнул он на ухо Камо, — действуют и геологи.

— А мне кажется, что они не вмешиваются в наши дела.

— Так только кажется...

— Сэто, как бы это разбить бутыли в той подводной щели, которую ты нашел? — спросил Камо.

— Пять бутылей?.. Значит, пять раз нырнуть и пять раз вынырнуть? Да еще разбивать бутыли?.. Нет, это невозможно. Ты видел, Камо, меня с трудом вытащили и в первый раз.

— Интересно, какой они найдут выход?.. Помолчим... Удивительно пытливый ум у этих ребят! — тихо сказал товарищу Ашот Степанович и любовно поглядел на серьезные лица мальчиков.

— Это верно... — задумчиво ответил Армен Сэто. — К тому же, если разбивать бутыли по одной, керосин расплывется. Нам нужно весь керосин сразу слить в подводную щель, только тогда и будет толк. Вот если бы одна большая посудина была, хотя бы кувшин для воды или баллон на пятнадцать литров...

— Кувшин для воды? — поднял голову дед Асатур. — Кувшин достать легко. Его можно попросить в кочевье у азербайджанцев. Это на той стороне горы, в направлении к Казаху, совсем недалеко от нас.

Пойти за кувшином собрался Камо, но Сэто не дал ему одеться.

— Я же сказал, что должен свой грех перед Асмик загладить! — запротестовал он и, как был полуодетый, помчался к шатрам азербайджанцев.

— Сэто, — крикнул ему вдогонку Камо, — можешь пообещать в обмен за кувшин все наши стеклянные бутыли! Да проси от имени деда Асатура, его кочевники хорошо знают.

Когда Сэто исчез из виду, Камо, обернувшись к товарищам, сказал:

— Какой Сэто стал!

— Это твоя заслуга, Камо, — улыбнулся Армен. — Ты правильную повел с ним политику.

— По твоему совету, — засмеялся Камо.

— А я так прямо поразилась, как Камо, ну прямо в один момент, обезоружил этого злюку. Неужели ты такой сильный, Камо? — спросила Асмик, лукаво на него поглядывая.

Неожиданный комплимент смутил Камо.

— Н-не знаю... — пробормотал он.

— Ну, ты заслужил подарок. Сейчас будет готов. — И Асмик, вскочив, начала собирать цветы.

Геологи шли в это время к обрыву, находившемуся напротив озера. Он начинался на одной из вершинок и спускался к ее подножию.

— Мне кажется, — сказал Ашот Степанович, — что по строению этой горы мы можем решить, куда должна течь вода: то ли по ту ее сторону — к Казаху, то ли по эту — к Севану.

— Конечно, можем... И, правду говоря, не выяснив этого, мы не должны понапрасну мучить ребят.

— Ясно: если вода течет в сторону Казаха, то даже керосин вливать в поток бесцельно, тем более что для этого надо нырять на дно озера.

Позади них послышался веселый голос Асмик.

— Погляди, Армен, — говорила она, срывая цветок за цветком, — какие они красивые, какие ароматные!..

Собрав цветы, Асмик сплела из них венок и с шутливой торжественностью возложила его на голову Камо.

— За исправление Сэто... за спасение нашей фермы... — перечисляла она заслуги Камо. — Но я вижу, — обернулась она к Армену, — что у поэта на куски сердце разрывается. Погоди, сейчас и для тебя сплету.

Асмик сплела еще один венок и надела его на голову Армену.

— Ах, как ты похорошел, Армен! Хотя... ты всегда был хорошеньким, — шутила девочка.

В этот день удивительно болтливой была Асмик.

— А Грикор?.. Бедный мой пастух! Погоди, тебе я нарву нарциссов... На, вот тебе мой подарок! Но, если ты не будешь лечить ногу, как обещал, я тебя перестану любить... А ты, мой добрый дед, что заскучал? На этот букет тебе. Видишь, какие у тебя хорошие внучата!

Дед поцеловал Асмик в голову и вздохнул. Места, где он бродил в молодые годы, пробудили, по-видимому, у старика волнующие воспоминания, и, глядя на озеро, он запел. Это была какая-то восточная, полная грусти песня. И старик спел ее так хорошо, что ребята расчувствовались.

— Эх, Дали-даг!.. Сколько, сколько таких, как мы, приходили к тебе, дышали запахом твоих чудесных цветов и уходили... Никто не знает, откуда приходят люди, куда уходят, человеку непонятны тайны природы...

Старик встал. Он был глубоко взволнован:

— Ну, пойду, ребята, на охоту. Дали-дага я больше не увижу, это в последний раз... Пойду погляжу, зорок ли еще мой глаз!

Дед встал и, слегка покряхтывая, поднялся на ближайший гребень скалы.

Он долго стоял здесь, внимательно вглядываясь в даль.

По ту сторону гребня, в лощинке, мирно паслось несколько диких баранов.

Дед вскинул ружье. Вожак увидел его, тревожно фыркнул, и бараны, делая огромные прыжки, стремительно понеслись вниз по кремнистой горе.

Раздался гулкий выстрел. Прожужжала пуля, и красавец муфлон упал на голову, перевернулся и покатился по склону, оставляя на снегу пятна крови.

Вскоре старый охотник с ружьем в руках вновь появился на гребне. Он прикрыл ладонью глаза и долго смотрел на Севан, на чудесные горы, а потом запел снова. Это была песнь его юности — «Песня пастуха». Пел он грустно, всем своим взволнованным сердцем говорил «прости» любимым горам...

Несколько научных подсчетов

Убитый дедом баран был большой и тяжелый. Камо с Грикором, впрягшись в рога, не без труда подтащили тушу к берегу озера. Блестящая, темная, с рыжим отливом шкура животного, по мере того как оно остывало, все больше тускнела.

— Такой красивый! Неужели не жаль убивать было? — говорила Асмик.

— Жаль-то жаль, — сказал дед, — да ведь и для науки иной раз кровь проливать приходится. На днях председатель охотничьего союза говорит мне: «Дед Асатур, зоологическому институту дикий баран требуется. Хотят поглядеть, какой у него желудок, легкие, печень». Не знаю, для чего это им — нет ли болезней каких, что ли?.. Ну вот и пошлем им нутро, пускай поглядят, а мясо мы съедим. Хорошо, что под пулю мою самец попал!

— Нашему деду за такой выстрел! — сказал Армен и протянул ему листок бумаги.

На нем было всего четыре строки:

В душе моей останется навек,

Как светлый сон, воспоминанье —

Стремительный муфлонов бег,

Гром выстрела и сердца ликованье.

Асмик восторженно захлопала в ладоши.

— Дедушка, а зачем у него такие огромные рога? — спросил Грикор, приподнимая гигантские узловатые рога барана. — И что это за кольца у него на рогах?

— Рога барану нужны и для защиты и для нападения. В борьбе побеждает тот, у кого и голова и рога крепки, а сам он молод и силен... А кольца на рогах показывают возраст — я уже говорил вам об этом.

— Значит, ему двадцать лет? — сосчитал Грикор.

— Нет, они так долго не живут. В восемь — десять лет баран уже старик. Они живут лет двенадцать-тринадцать, не больше. Эти мелкие кольца не считай. Вот те, крупные, показывают года.

В то время как дед Асатур свежевал барана, прибежал запыхавшийся Сэто с большим глиняным кувшином на плече.

Узнав, что мальчик из села Личк, в азербайджанском кочевье охотно исполнили его просьбу.

Из жаркой прикуринской равнины колхозники-азербайджанцы каждое лето приходят в армянские горы и встречают здесь сердечный прием. С особым уважением относились азербайджанцы к старому охотнику.

— Меня ты им назвал? — спросил старик.

— Как же, назвал.

— Что же они сказали?

— Сказали, что для кирва [Кирва — друг] Асатура они и жизни своей не пожалеют, — ответил Сэто и, подмигнув товарищам, добавил: — Они хотели и барашка тебе прислать, да уж куда мне было и кувшин и барашка тащить.

Дед гордо поднял голову:

— Не говбрил я, что мне они ни в чем не откажут?.. Я, бывало, убью оленя и приволоку к ним в бина [Бина — группа шатров в кочевье, обычно нескольких семей одного рода]. Соберутся азербайджанцы у огня, кругом в горах шашлыком пахнет... Ох, где ты, моя молодость!..

— Ну и зверь! — ахнул Сэто, увидев барана. — Дедушка убил?

Не менее, чем Сэто, были изумлены и молодые геологи, вернувшиеся из своей «научной экспедиции».

— Этот вид дикого барана наживается в науке «арменийский муфлон», — сказал Ашот Степанович. — Он водится только у нас в Армении да встречается порой в граничащих с нами районах Турции и в северном Иране.

— Ну, что же дало ваше обследование? — спросил у геологов Армен. — Стоит рисковать или не стоит? Или вода уходит к Казаху?

— Если судить по строению горы, вода из озера должна стекать к Севану. Рискнуть стоит, — ответил Ашот Степанович. — Но, чтобы избежать несчастного случая, надо хорошо обдумать, как вылить керосин в озеро.

— Ничего, выльем! — воскликнул Камо. Он не любил долго раздумывать.

— С водой шутить нельзя, внучек, — предостерег дед Асатур. — Погодите, ребята, немного, я вам такого помощника дам, что все хорошо будет, — сказал он и зашагал к опушке леса.

— По-моему, если мы шашлык поедим, да вволюшку, нам никакая вода не будет страшна, — серьезным тоном высказал свое мнение Грикор и вскочил на ноги. — Я сейчас сбегаю в лес, наберу немного хвороста.

Не прошло, однако, и двадцати минут, как он появился снова на вершине гребня с большой вязанкой хвороста на плечах. Такой быстроты от него некто не ожидал.

Грикор шариком скатился с холма и, прихрамывая, подбежал к товарищам.

— Скорей разжигайте костер, пока я не потерял сознания от голода! — смеясь, кричал он.

Ребята быстро разложили костер, нарезали и насадили па вертела, сделанные из принесенных Грикором веток, самые вкусные кусочки мяса. Когда немного спустя из-за того же холма вышел дед Асатур, волоча за собой длинное бревно, обостренное обоняние старого охотника еще издали уловило ароматный запах шашлыка, знакомый и приятный. И дед ускорил шаги.

— Дичину, добытую на охоте, только так и надо есть, — сказал он, присаживаясь к костру. — А домой принесешь, бросят в кастрюлю, сварят — ни вкуса, ни удовольствия... И рыбу надо есть там, где ты ее поймал, и на этой же воде готовить: сваришь на другой — весь вкус потеряется... А то как же иначе? Такие уж законы у природы... Ну, мои родненькие, вот вам помощница, — указал дед на принесенный им ствол дерева, сухой и лишенный коры. — Это липа, она легкая и плавучая. Бросьте на воду, и придерживайтесь за нее. Мне, однако, запах шашлыка голову кружит. Слово даю, это затея Грикора!

— Ну, вот и прекрасно! Все сразу проще стало. Я как раз собирался поручить Грикору достать такое легкое бревно, — сказал Ашот Степанович. — Теперь у нас есть из чего построить «подъемный кран», чтобы извлечь Сэто из озера.

Шашлык был съеден с большим аппетитом. Камо поднялся первым.

— Ну, раздевайтесь, живо! — крикнул он.

— Нет, у нас до раздевания еще есть важное дело, — остановил товарищей Армен. — Надо сначала им заняться… Сэто, помоги-ка керосин из бутылей перелить в кувшин.

Когда эта операция была закончена, Армен сказал;

— А теперь надо приготовить спасательный круг.

— Спасательный круг?.. Из чего?

— А вот из этих бутылей. Они достаточно большие, трехлитровые... Дедушка, позволь отрезать немного кожи от твоей охотничьей добычи.

Получив разрешение, Армен вырезал из шкуры барана несколько кусочков кожи и плотно обвязал ими отверстия пустых бутылей. Затем, накрепко привязав бутыли к концам и середине принесенного дедом бревна, он кинул свой «спасательный круг» в озеро.

— Теперь и те, кто не умеет плавать, могут следовать за нами, — объявил он. — Хоть до самого центра озера!.. Мои бутыли тоже могут выдержать кое-какую тяжесть.

— Правильно! — одобрил Ашот Степанович, обнимая мальчика.

— Ну, готово? Раздевайтесь же скорее! — нетерпеливо потребовал Камо.

— Нет, еще не все готово, — возразил Армен. — Ты подумал о том, как мы опустим на дно озера этот полный керосина кувшин? — спросил он, испытующе поглдцев на товарища.

Камо, рвавшийся вперед, как молодой, не объезженный еще конь, должен был сознаться, что о такой «мелочи» он и не подумал.

— Ведь керосин легче воды, и никто из нас не сумеет опустить кувшин на дно озера, — продолжал Армен.

— Подвяжем к кувшину камень, — предложил Сэто.

— Камень?.. Не надо. Керосин легче воды, это верно, но кувшин — тяжелее. Кувшин с налитым в него керосином будет тяжелее воды на килограмм, — сказал геолог, наскоро подсчитав в своей тетрадке разницу в удельном весе керосина и кувшина.

— Ну, готовы ли вы наконец? — нетерпеливо спросил Камо

— Да, теперь можно сказать, что мы готовы, — ответил Армен.

— Разденемся и мы, — сказал Ашот Степанович своему товарищу геологу. — Если мы не включимся в такой научный поход, много потеряем.

В водовороте

Войдя в воду, ребята ухватились за бревно с бутылями и поплыли к середине озера. Здесь водоворот ощущался совершенно ясно.

Из глубины озера поднимались пузыри, лопались, разбегались кольцами.

— Вот тут-то подводная река и начинается, — сказал Сэто. — Камо, отвяжи кувшин и дай мне. Я...

— Погоди, дай прежде обвяжем тебя веревкой... Вот так... — И Армен крепко обвязал Сэто веревкой вокруг пояса. — Глубоко ли здесь? — спросил он.

— Метра четыре.

Армен на глаз измерил веревку. В ней было больше пяти метров. Отвязав кувшин от бревна, Армен вручил его Сэто:

— Ну, можешь отправляться.

— Не бойся, я тебя держу за хвост, — засмеялся Грикор, взяв в руки конец веревки, обвязывавшей Сэто.

— Да, да, гляди хвост мой не упусти, не то поток меня унесет, — сказал Сэто и, обняв кувшин левой рукой, нырнул вместе с ним в озеро в том самом месте, где оно бурлило.

Придерживаясь за плавучее бревно, все с волнением ожидали возвращения своего отважного товарища.

Кольца веревки, одним концом которой был обвязан Сэто, а другой остался у Грикора, быстро исчезли с поверхности воды. Наконец вся веревка ушла под воду и натянулась. Озеро всколыхнулось, пошло кругообразными волнами. Над его темной глубью вздувались и лопались большие воздушные пузыри.

— Что-то опаздывает... — в тревоге сказал Ашот Степанович.

— Нет... Хвост Сэто у меня в руках: начнет тонуть — вытащу, — попробовал пошутить Грикор, но вдруг посерьезнел и вскрикнул: — Веревка уходит!.. Камо, помоги, скорее! Сэто тащит меня за собой!

Камо бросился на помощь Грикору и тоже ухватился за веревку, но она с силой тянула их вниз.

Вот тут-то и пришли ребятам на помощь плавучее бревно деда и привязанные к нему пустые бутыли.

— Ребята, держитесь одной рукой за бревно, а свободной тяните веревку! — кричал Ашот Степанович. — Тяните не вверх, а вбок!

Соединенными усилиями все начали тянуть веревку.

Наконец она точно оторвалась от чего-то, уступила и пошла легко. Вскоре из воды появилась голова Сэто.

Вцепившись в бревно, Сэто упал на него грудью. Он тяжело дышал.

— К берегу! — крикнул Камо.

Добравшись до берега, ребята растерли, обсушили и одели товарища.

Когда Сэто пришел в себя, Камо нетерпеливо спросил его:

— Ну, что ты там под водой сделал?

— Керосин я отправил по адресу: он уже в пути. Но и я с ним чуть-чуть не отправился. Спасибо, что вытащили... Керосин еще не всплывал на поверхность озера?

— Ни капельки.

— Вот и хорошо! Значит, поток унес его с собой весь! — обрадовался Сэто. На его бледном лице вспыхнула улыбка.

— Мы, что же, из самой расщелины тебя вытащили? — спросил Грикор тревожно.

— Из самой расщелины... Не будь Ашота Степановича, вам бы меня больше не видать... А кувшин прямо из рук вырвало!; Ударился о камни, в куски разлетелся... Мне даже страшно стало.

— Ну, все в порядке. Собирайтесь, идем! — торопил юных исследователей Ашот Степанович.

По каменистым тропкам Дали-дага они спускались к Гилли. Шли молча. Всех томила мысль: удалась ли затея? Где-то обнаружится керосин?

Подземное путешествие керосина

На озере Гилли, в камышах, на берегах знакомых нам водоемов, тут и там сидели ребята и внимательно следили за водой, не боясь криков «вишапа».

А на берегу озера на связке камыша сидел Арам Михайлович.

Жгучее летнее солнце пекло нещадно. Безжалостно кусали комары и мошки. Но терпение у пионеров было неистощимое. Им было сказано: сидеть и внимательно следить, не появятся ли на воде следы керосина, — и они не спускали глаз с воды.

Маслянистые пятна, появлявшиеся на ее поверхности, обманывали ребят. Араке, особенно нетерпеливая, заметив сверкнувшее на солнце маслянистое пятно, срывалась с места и кричала что было силы:

— Арам Михайлович, керосин, керосин!

Сурен, сидевший на другом берегу озера, услышав эти крики и высмотрев такое же маслянистое пятно, зачерпывал его вместе с водой в горсть руки, пробовал на вкус и выплевывал морщась.

— Что ты выдумываешь! — кричал он ей. — Какой же это керосии!

Арама Михайловича такие похожие на керосин пятна не обмалывали. Он знал, что это выделения разлагающихся болотных растений.

Но вот перед ним в центре озера появились на воде длинные жирные лентообразные полосы. Однако они были так далеко, что учитель не мог решить, какого они происхождения. «Пожалуй, — подумал, Арам Михайлович, — те же болотные выделения».

Через несколько минут снизу, с соседних островков, понеслись радостные возгласы:

— Керосин, керосин!..

— И у нас керосин!..

— У нас, у нас!..

Озеро ожило. Можно было бы только приблизительно установить, сколько в его камышах таилось детей.

Голоса их звенели во всех концах озера. Пионеры перекликались, требовали друг у друга проверки, тщательного исследования...

Потом прозвучал голос Арама Михайловича:

— Тише! Внимание!.. Наполните кружки керосинной водой и ждите меня.

И Арам Михайлович начал пробираться к своим терпеливо ожидавшим его ученикам.

Не выдержав жары и мошкары, сбежал в село, еще не зная о появлении керосина, один лишь Гурген Миросян.

А в это время наши юные натуралисты, обливаясь потом, уже вошли в село. Было за полдень, когда они наконец, усталые и разгоряченные, сели передохнуть на камнях у дома Сэто.

Тут и натолкнулся на них сбежавший с озера Гилли «дезертир» Гурген.

Увидев ребят, Гурген смущенно остановился.

Камо подозвал его к себе:

— Ты откуда? С Гилли?

— Да...

— Ну, что вы там видели, на озере?

— Гусей, уток... — растерянно ответил мальчик.

— А вода? Какой была вода? Ты за чем должен был следить, а?

Мальчик молчал.

— А керосин? Керосин не появлялся на воде?

— Керосин... А вы что, налили керосину?

— Да зачем тебя на озеро посылали? Что тебе велено делать?

— Смотреть на воду... Ну, я и смотрел...

Ребята рассмеялись. Армен грустно поник головой:

— Мы ошиблись. Видно, между озерами нес никакой связи...

Сэто покраснел. Ему казалось, что все считают его виновным в том, что керосин не появился в Гилли.

— Я все сделал... Сделал так, как вы сказали мне, — словно оправдывался он. — Керосин весь ушел с водой.

— Мы тебя не виним, Сэто, — сказал Камо. — Мы знаем, что ты сделал все, что было нужно. Что поделаешь! Значит, вода течет в сторону Казаха или еще куда-нибудь. Наверно, и геологи наши ошиблись.

— Необязательно, чтобы вода впадала именно в Гилли... Может быть, она впадает в Севан. Важно то, что она протекает под нашими полями, — возразил' Армен.

— Ну и что же из этого? Чем это ценно для нас? Мы ведь все равно, не найдя русла, не сможем вывести воду на поверхность...

В это время к ним подошли Асмик с Грикором, а следом за ними и дед Асатур.

— Что? Какие известия? — спросила Асмик и, увидев угрюмые лица мальчиков, тоже помрачнела.

Но вот на дороге, ведущей к селу от озера Гилли, появился ослик, нагруженный двумя кувшинами с водой. Подгоняя животное, тяжело поднимавшееся в гору, сзади шел брат Сэто, Арто.

Мать, по обыкновению, встретила Арто градом попреков:

— Ноги, что ли, у тебя отвалились? Где ты так долго болтался?

Сонá сняла кувшины с осла, налила воды в каменное корыто — курам, налила в лоханку — теленку и, наконец, в стакан — себе.

Выпила она воду жадно, двумя большими глотками, но вдруг поморщилась, начала отплевываться и разъяренно кричать на бедного Арто:

— Ах, пропади ты! Я тебя за водой посылала или за керосином?

«Керосин?..»

Если бы только знала Сонá, какую счастливую весть сообщила она ребятам!

Не успел Камо и вскрикнуть от радости, как на дороге показалась целая процессия — шел Арам Михайлович, окруженный пионерами.

Арам Михайлович, улыбаясь, показал на кружки, которые бережно несли в руках ребята.

— Керосин! Керосин! — кричал он.

В порыве бурного восторга Камо обнял и поцеловал Арама Михайловича, поцеловал Араке, затем, схватив стоявший у стены дома лом, стремительно помчался по тропке, ведущей на Дали-даг.

Армен, Грикор, Сэто, захватив кирки, побежали за ним вдогонку.

Увидев детей, бегущих к Черным скалам, зашумела на своей крыше Сонá:

— Разума детей лишили!.. Ты куда, Сэто? Домой, говорят тебе, домой!.. Уф, разорвись ты!..

Но Сэто был уже далеко.

Армен, обернувшись, увидел Асмик:

— Ты зачем? Ты же очень устала, вернись домой. Ну, вернись же...

— Ты так ласково просишь, что я уже и усталости не чувствую, — засмеялась Асмик. — Нет, нет, я вас не брошу... Да ведь и я же хочу знать, что вы будете делать!

Где же рыть?

Ребята молча поднимались вверх по горе. За ними, в сопровождении своего неразлучного Чамбара, шел дед Асатур. У всех в голове была одна и та же мысль. Они знали, что под этими склонами, быть может у них под ногами, из горного озера стекает в Гилли целая река. Но где именно она протекает и куда они сами идут сейчас, ребята не знали.

И все же, несмотря ни на что, они должны были идти, не могли не идти. Разве же можно было сидеть спокойно, когда нашлась веками пропадавшая вода — пропадавшее счастье народа!..

Шли они, шли, в поту, усталые. Наконец остановились, тяжело дыша, и Армен спросил:

— Но куда же мы идем? Камо рассердился:

— На гору идем! Идем рыть... «Куда идем»! Сверкая глазами, он взглянул на товарищей.

— Да, но где мы будем рыть?

— Где?..

Камо смутился. До сих пор ему казалось: довольно установить, что под склонами Дали-дага течет вода, и можно считать, что ею уже обеспечены и колхозные поля и фермы и засуха им не страшна. Сейчас он понял, что перед ними возник наиболее серьезный вопрос где рыть? Склоны Дали-дага разбегаются в стороны на двадцать — тридцать километров, а в потоке воды нет, вероятно, и метра в ширину. Попробуй-ка найди эту крохотную жилку в таком огромном теле!..

— Пойдем, ребята, назад, — предложил дед, набивая табаком свою трубку, — Пойдем с людьми посоветуемся, послушаем, что скажут.

Пришлось послушаться деда Асатура. В селе ребята явились прежде всего к председателю колхоза Баграту и доложили ему о результатах своей разведки.

— Вот это по-военному: выполнил задание — явись, доложи по начальству. Село не без власти, — выразил свое удовлетворение Баграт. — Значит, воду вы нашли... то есть еще не нашли, но разведали? Остается организовать розыск. Ладно...

Баграт задумался,

— Ну, народ, — обратился он после небольшой паузы к колхозникам, находившимся в правлении колхоза, — что ты скажешь? Наши ребята сделали необыкновенное открытие: они нашли пропавшую воду, установили, что она протекает под нашими землями, а вот где — не знают. Что нам делать?

— Что делать?.. Надо взять кирки да пойти перерыть Дали-даг. Что мы можем другое сделать!.. Не будем же сидеть спокойно! — сказал кузнец Самсон, отец Камо.

— Верно говоришь. Возьми-ка все ломы и кирки, какие найдешь, да приведи их в порядок у себя в кузнице. Пойдем на поиски, — распорядился Баграт. — Бригадирам задание: выделить по четыре человека от каждой бригады,

Камо подошел к столу председателя:

— Дядя Баграт, я думаю, что Армен, Сэто, Грикор, мои товарищи, согласны со мной. Мы все скажем сейчас... — Он волновался, подыскивая слова. — Дядя Баграт, нам хотелось бы начатое нами дело самим закончить. Это вопрос чести и для нас и для комсомольской организаций. Завтра мы пойдем на поиски сами. Если найдем...

Камо не закончил фразы. Баграт нахмурил брови:

— Странно ты мыслишь, Камо! Нашли воду, и ты хочешь, чтобы колхоз не взволновался, не принял участия в этом деле?.. О какой «чести» тут может быть разговор? Странно, узко мыслишь ты... Начните исследовательскую работу с геологами. Станет ясно, где копать, — тогда мы начнем работать всем колхозом.

Баграт подошел к телефону и позвонил секретарю райкома. Начался длинный деловой разговор. Ребята ушли.

От председателя ребята пошли к Араму Михайловичу.

— Теперь остается найти, где проходит вода, в каком месте ее перехватить, — сказал учитель. — А вот и наши геологи... Здравствуйте, здравствуйте! Ну что, сильно помучили вас наши ребята?

— Помучили малость! — засмеялся Ашот Степанович. — Но какие же смелые у вас ученики, какие замечательные ребята! — воскликнул он.

Было видно, что такое мнение сложилось у него давно и что ему не терпелось его высказать.

Разговор у Арама Михайловича длился долго. Сообща обдумывали, с чего теперь начинать.

— Мне кажется, что необходимо прежде всего обследовать пещеру — ту, которую называют «Вратами ада», — советовал Ашот Степанович.

— Я тоже такого мнения, — согласился Арам Михайлович.

— Послушай, Арам, родной, зря вы в те места ребят собираетесь посылать, — вмешался дед. — Места проклятые.

— Была бы опасность, мы бы не посылали, дедушка.

Старик покорно умолк. С того дня, когда были начаты поиски древнего канала, Арам Михайлович стал для него авторитетом, не слушаться его было невозможно. А учитель продолжал:

— Взять надо альпинистское снаряжение. В пещеру попасть легко — до нее от верхушки едва ли и десять метров будет. Да... кто-нибудь из вас обратил внимание на вход во «Врата ада»? — спросил он у ребят.

— Никто. До того ли было — мед ели! — шепнул Грикор.

Асмик фыркнула и покраснела. Камо молчал.

Ответил учителю только Армен:

— Я осмотрел его внимательно и кое о чем подумал, но...

Он не договорил.

— Я знал, что такое важное обстоятельство не останется незамеченным моим ученым воспитанником, — погладил курчавую голову Армена Арам Михайлович.

— Какое обстоятельство? — несмело спросил Камо, и в груди у него снова возникло то чувство к Армену, которое он уже когда-то назвал «завистью».

— Обследуем пещеру, а об этом мы потом поговорим, — ответил учитель, и они с Арменом обменялись таинственными улыбками.

«Тут что-то есть!» — весело подумала Асмик.

— А ружье, дедушка, с собой захватишь? — спросил Грикор. — Я в прошлый раз под Черными скалами козу заприметил — стояла как вкопанная.

— Козу? — переспросил Арам Михайлович и задумался.

— Ну, до завтрашнего утра расстанемся. Выйдем на заре, — сказал Ашот Степанович. — А теперь по домам, спать! Завтра у нас будет много работы.

— Что ж, раз организация решает, что я могу сказать! — поднялся с места дед Асатур. — Скажу Наргиз, чтобы она для нас хороший кусок баранины сварила да завернула в лаваш [Лаваш — тонкий пресный хлеб]. Возьму с собой, утром поедим у Черных скал. И ружье возьму — какой я охотник без ружья!..

Дождь над водой

Когда взошло солнце, все уже были у Черных скал и остановились передохнуть в широкой тени старого дуба.

— Наши предки каждую осень на поклон к этим скалам приходили, жертвы приносили, — говорил дед Асатур. — А вот и «Врата ада» — вон та черная дыра, — показал он рукой. — Туда еще никто не входил... Только один раз кум мой Мукел набрался храбрости. Как вошел, вспоминал он, в эту адову пещеру, таким холодом пахнуло, будто из могилы. Голова кругом пошла... Где-то глубоко, словно под землей, что-то гудит, бурлит. Страшно стало ему. Как он ноги унес — и не помнит. «Непременно, — говорит он, — это в аду сатана в своем большом котле грешников варит. Засучил рукава и бросает одного за другим...» Их-то стоны кум мой Мукел и слышал.

— Опять кум Мукел? — улыбнулся Камо. — Ну, ты, дедушка, продолжай рассказывать обо всем этом Асмик, а мы пошли на разведку.

— Идите, бог с вами. Путь вам добрый! — махнул рукой дед. — Идите, мы с Асмик посидим подождем. Я бы вас не пустил, но раз Ашот с вами, значит, все хорошо будет: он человек умный.

Когда Асмик с дедом остались одни, дед задумчиво спросил:

— Внучка, а может, это и в самом деле не ад? Ведь и на Чанчакаре дэвов не оказалось. Мало ли что там в горе шумит!.. Так я своим умом полагаю: не сердце ли Дали-дага там бьется и не кровь ли горы бежит по ее жилам, бурлит?.. Разве Дали-даг не живой! Мало он, что ли, сердился на нас, на людей, огнем и дымом дышал, ревел?.. А ты что умишком своим думаешь, внучка? Может и ад неправдой оказаться?

Асмик не удержалась от смеха: таким серьезным стало лицо деда, сосредоточенным — взгляд. Чувствовалось, что для него это не простой вопрос.

— Какой ад, дедушка! Ты говоришь серьезно?.. Лучше погляди, тучи какие идут! Дедушка, вот и дождь накрапывает...

— Тучи?.. Добро пожаловать, давно ждем!

На вершинах Черных скал и на самом деле собрались тучи. Нарастал ураган. Грянул гром, стократно отраженный эхом пещер и ущелий. Полил дождь. Сердце старика радостно забилось.

— Джан! Греми, греми!.. — повторял он в восторге.

— Дедушка, пойдем под тот каменный навес, — звала Асмик.

Но листья дуба под струями дождя шелестели так мелодично, так приятно, словно песня матери над колыбелью... Старик сел и прислонился к стволу дерева, задумчиво посасывая давно потухшую трубку. Вторя шелесту листьев, мягко позванивали, ударяясь о камни капли дождя. Может ли быть что-нибудь приятнее дремы в такой дождь под развесистым дубом!...

— Дедушка, пойдем! Вымокнем мы здесь, — повторила Асмик.

— Дай посидеть еще немножко, девочка! Вот уж сколько лет не был под деревом во время дождя... А как ты думаешь, может быть в пещере вода? — начал было дед, но тут совсем близко сверкнула молния и снова грозно прогремел гром. — Э, нет, в грозу опасно оставаться под одиноким деревом!

Вслед за Асмик и старик поспешил укрыться под выступом скалы.

Тучи, набежавшие с Черного моря, собрались наконец над Севаном.

Мрачные, черные, они словно темным пологом прикрыли светлое зеркало озера. Оно тоже почернело и помрачнело, но вскоре на его поверхности затрепетало, казалось, множество белокрылых чаек. Это ветер, налетевший с гор, поднял на Севане волны и покрыл их гребни белой кружевной пеной.

Дневной зной спал, сменился холодом, и поникшие растения ожили и приободрились. А внизу, в долине, радостно кричали колхозники: «Дождь, дождь!..»

Вот бы пронестись ливню над изнуренными от жажды колхозными полями!..

Сенокосилки, работавшие на лугах по берегам озера Гилли, остановились. Бригадир Овсеп приказал прекратить покос!

— Дождь попортит скошенное. Пусть пройдет. — И, поглядев на членов своей бригады, спросил: — А высохшее сено успеем до дождя убрать?

— Чего там спрашивать, только время терять! — сказал молодой рослый колхозник. — Начнем, товарищи!

Все взялись за грабли.

— Ну, миленькие, давайте побыстрее! — кивнул головой Овсеп, и пестрый поток вооруженных граблями колхозниц двинулся вперед.

Торопливо сгребая сено, женщины то и дело глядели на небо. Они боялись не того, что дождь промочит сено: сено намокнет и высохнет. Волновало их другое: что, если тучи прольются дождем над озером, а не над полями села Личк?

Не прошло и десяти минут, как берега Гилли покрылись холмиками скошенной травы. Опасения колхозников оправдались: тучи разразились дождем над Севаном.

— Сюда, сюда, чего вы воду на воду льете! — махая шапкой, звал тучи на колхозные поля бригадир Овсеп, но тучи, не донеся свой драгоценный груз до полей села Личк, отдали его озеру.

— Продолжать косьбу! — огорченно махнул рукой бригадир Овсеп.

Снова со скрежетом поползли сенокосилки. Снова зазвенели косы в руках у колхозников, ровненько подрезая траву и оставляя на зеленой поверхности прибрежных лугов параллельные темно-зеленые полосы.

А в горах раскатисто гремел гром.

Следы веков

Подойти к пещере снизу было невозможно, и, так же как на Чанчакаре, наши разведчики решили добраться до нее с вершин Черных скал.

Оттуда хорошо был виден похожий на губу нижний край пещеры — гладкий и блестящий, точно отполированный. Верх скалы не был крутым, и с него, держась за выступы, можно было спуститься к пещере. Так, по словам деда, проник в нее «блаженной памяти» кум его Мукел. Еще легче, однако, было спуститься сюда по веревочной лестнице.

Крепко обмотав конец веревки вокруг одного из острых зубцов на верхушке скалы, мальчики опустили лестницу и начали осторожно спускаться вниз. Добравшись до гладкого выступа пещеры, Камо остановился на нем и посмотрел вниз. От входа в пещеру книзу шла отвесная скала, кончавшаяся глубоко в пропасти.

Через несколько минут к Камо присоединились Армен, Грикор и Сэто. Спустился и Ашот Степанович.

Из мрачной, темной пещеры на них дохнуло сырым, холодным воздухом, заставившим всех зябко вздрогнуть. Где-то в глубине ее, казалось, очень далеко, раздавались глухие звуки, похожие на стоны...

Армен и Сэто вынули карманные фонарики. Тонкие лучи света забегали по влажным стенам, мрачным впадинам, кривым и косым ходам. Пещера была большой и, по-видимому, очень длинной.

— Погоди-ка, посвети мне, — остановил Армена Камо.

Он нагнулся и поднял с пола пещеры рыбий скелетик.

— Рыба?.. — удивился Армен. — Дай-ка поглядеть.

При свете фонарей мальчики внимательно осмотрели скелетик. Совершенно целым, нетронутым был этот остов рыбки, неизвестно с каких времен лежавший на сухом камне посреди пещеры.

— Неужели Черные скалы были под морем? — спросил Камо.

Армен вопросительно взглянул на геолога.

— Нет, — ответил тот. — Они сложены из черного гранита, а гранит не образуется в море... Тут что-то другое.

Нескрываемая радость звучала в голосе молодого геолога. Они вернулись к входу в пещеру и остановились здесь, щуря глаза от яркого дневного света.

— Как тщательно отполировано... — задумчиво, как бы про себя, сказал геолог, глядя вниз на скалу.

— Я давно это заметил, и все наши надежды именно на этом и основаны, — понимающе кивнул ему головой Армен.

— Да? И ты можешь объяснить, что это такое?

— Конечно. А рыбий скелётик подтверждает наши предположения.

— Ну, никаким сомнениям теперь уже не может быть места. Надо действовать смело и уверенно, — твердо сказал Ашот Степанович.

— Неужели есть связь между этой рыбкой и блестящим следом на скале? — с недоумением спросил Камо.

— Безусловно. Это следствия одного и того же природного явления.

Слова геолога еще больше разожгли любопытство и нетерпение Камо.

Видя его терзания, Армен решил положить им конец.

— Ты знаешь, до чего додумались мы с Арамом Михайловичем? — улыбаясь, спросил Армен у товарища.

— До чего?

Камо был явно смущен и раздосадован: Армен всегда знает больше, чем он!

— Ну, погляди-ка вниз.

Камо посмотрел.

— Что ты видишь?

— Пропасть.

— А ты не видишь, что от этого края до самой пропасти Фархад прорезал в скале ложбинку?

Камо широко улыбнулся:

— Действительно, будто прорезано...

— А что может прорезать гранит?

— Вода!.. — сорвалось с уст Камо. — Но все-таки как могла рыба попасть в пещеру?

Ашот Степанович, ласково доглядывая на мальчиков, прислушивался к их разговору.

— Рыба, конечно, не могла жить в пещере, для нее тут не было пищи, — спокойно ответил Армен. — Но посмотри на ее скелет. Ведь это скелет форельки... Погляди хорошенько, Сэто: откуда эта форель? Из Севана или из горной реки? Ты сын рыбака, ты должен знать.

— Нет, это не севанская, это речная форель, — авторитетно заявил Сэто.

— А вы что скажете, Ашот Степанович?

Получив подтверждение, Армен продолжал:

— А этот вид форели, как вы знаете, живет только в горных реках. Видишь, у нее, кроме позвоночника и боковых ребер, других костей нет и пасть широкая... Как раз такая форель, какую мы видели вчера в озере на вершине Дали-дага... Одним словом, мне кажется — мы нашли старое русло реки, вытекавшей из горного озера. Рыбку принесло сюда потоком. Это было незадолго до землетрясения. Река протекала раньше здесь, но землетрясение изменило ее русло. Скала раскололась внутри и преградила путь реке, изменив ее направление. Мы пока не знаем, куда она уходит, но погляди-ка, какой тут был водопад! Погляди, с какой высоты стекала вода... Вот было зрелище!.. А вон и та дикая коза, о которой говорил Грикор. Смотри-ка, стоит внизу растерянно и не замечает нас.

— Теперь я догадался, почему сюда приходят козы! — воскликнул Камо. — Как внук охотника, я могу подтвердить, что в жаркие дни их привлекает сюда подземный шум воды.

— Так оно и есть! — радостно закричал Сэто, обнимая товарищей.

— Свалитесь в пропасть, эй вы!.. — предостерег их Грикор. — Недаром говорят, что верблюдам всегда приходит охота поплясать на узком мосту... Отойдите от края!

— Ну, войдем в пещеру... Нет, погодите! Надо сначала спугнуть козу, а не то, Камо, твой охотник-дед не выдержит и подстрелит ее. — И Армен с криком: «Эй, эй, эй!» — свалил в пропасть камень.

Коза вздрогнула, словно оглушенная громом, потом сделала прыжок, другой и исчезла в расщелинах Чанчакара, слившись своей рыжей шерсткой с красноватыми камнями скалы. Только щебень, сыпавшийся с узеньких тропок, и давал представление о стремительном беге животного.

Разведчики снова вернулись в пещеру. Едва сдерживая свою радость, за ребятами шел геолог.

Ашот Степанович внимательно осматривал пещеру. Постукивая своим геологическим молоточком, он то уходил в глубь пещеры, то возвращался. Наконец он сказал нетерпеливо ожидавшим его решения ребятам:

— Начнем здесь пробивать.

Сэто поднял лом и методичными ударами начал пробивать камень.

— Армен, свети! — командовал Камо. — Пусти-ка, Сэто, дай я поработаю. — И он взял из рук Сэто тяжелый лом.

Грикор тщательно выгребал из вырытой в скале ямки крошки камня и ссыпал их холмиком на плоский обломок скалы.

— Не много, — заметил он. — Гора моя пока не больше кулака.

— Когда она будет не с кулак, а с голову ребенка, тогда только можно будет заложить в пробоину взрывчатку, — сказал Ашот Степанович.

Камо, всегда нетерпеливый, на этот раз был возбужден сильнее обычного. Он с жаром наносил по скале удар за ударом. Пот лил с него градом.

— Погоди, — сказал Грикор, — ты зря мучаешься, как молодой бычок в первой упряжке. Зря мучаешься! Каждое дело сноровки требует, — добавил он наставительным, как у деда Асатура, тоном. — Бей ломом не торопясь. Камень не силой, а ухваткой брать надо.

Грикор одно время помогал рабочим в каменоломне колхоза, на строительстве скотного двора для молочной фермы, — он не раз видел, как ломали и подрывали камень. Взяв лом, он начал бить им по скале размеренными ударами, без напряжения и спешки. И вскоре гора обломков на плоском камне начала быстро расти, а лом уходил в скалу почти на две пяди.

— Видел?.. Вот как надо камень долбить! — гордо сказал Грикор. — А то... силилась лягушка, а с вола не надулась, — добавил он, взглянув на Камо.

Ребята засмеялись, а Камо смущенно улыбнулся.

— Ну, Сэто, пошевеливайся, очищай дыру! Так сейчас грохнем — на весь мир!.. — И, взяв свою котомку, Грикор вынул из нее и разложил на земле все необходимое для взрыва. — Теперь, Камо, — сказал он, — гляди внимательно. Вот этот желтый порошок — аммонал. Насыпь его в пробоину... Вот так, молодец!.. Теперь возьмем этот черный шнур — это фитиль, а это — капсюль. Надо конец фитиля вложить в капсюль, а капсюль зарыть в аммонале... Так, правильно... Помоги теперь собрать эти обломки. Ими надо заделать пробоину и хорошенько утрамбовать тупым концом лома. А конец фитиля должен остаться снаружи.

— Ты что это? Вздумал лекции читать?

Грикор был неузнаваем. Словно совсем другой человек, а не вечный шутник-весельчак... Он отдавал распоряжения, и Камо и Сэто беспрекословно нодчинялись.

— Ну, готово! Осторожнее трамбуйте... Все правильно сделано, — сказал Ашот Степанович. — Грикор, заканчивай заделку пробоины, выводи наружу фитиль!

Ашот Степанович внимательно осмотрел все еще раз и тогда уже скомандовал:.

— Все уходите отсюда! Сейчас подожгу.

Он зажег спичку и поднес ее к фитилю. Послышался легкий треск, слабый голубой огонек вспыхнул и побежал по шнуру фитиля к капсюлю, заключенному в аммонале.

Ашот Степанович торопливо последовал за ребятами. Выйдя в соседнюю пещеру, они притаились здесь у одной из ее стенок.

Не прошло и минуты, как раздался оглушительный взрыв. Скала задрожала. Удушливый запах взрывчатки наполнил воздух.

Водопад внутри скалы

Ашот Степанович первым возвратился в пещеру.

Пыль раскрошенных камней и едкий запах аммонала стесняли дыхание.

В темноте, лишь слабо прорезаемой тусклым светом карманного фонарика, ребята осторожно пробирались вслед за геологом к тому месту, где ими был заложен заряд.

Поднятые взрывом пласты камней были разбросаны вокруг бесформенными кусками. На самом месте взрыва образовалось углубление величиной с большую ванну. Каменное дно его под ногами у мальчиков дрожало и тряслось так, словно они стояли на площадке гигантского генератора.

— Ну, наш ученый, что это по-твоему? Котел в аду кипит или вода бежит? — обратился к Армену Грикор.

— И ты в такое время так спокойно шутишь? Да ведь с ума можно сойти!.. Дай сюда лом, Сэто! — крикнул Камо.

Его охватила буйная радость. Схватив лом, он начал лихорадочно разбивать им дно образованного взрывом углубления.

— Ну-ка, остановитесь! Тихо, дайте послушаю. — Грикор лег и приложил ухо к большому плоскому камню. — Вода, право слово, вода! Настоящая вода — булькает, плещет, бурлит, ключом кипит! Вода, водичка моя милая, я тебя из тюрьмы твоей освобожу, на белый свет выведу!.. Эй, парень, — хлопнул ом по плечу Сэго, — что стоишь рот разинув? Радуйся, радуйся!

Грикор стремительно выбежал из пещеры и, прыгая на одной ноге на самом краю обрыва, крикнул в ущелье:

— Воду, воду нашли!

Надев на конец посоха папаху, он бурно потрясал ею, как делал всегда, пытаясь привлечь внимание рассыпавшихся по лугу телят.

Вслед за Грикором на край пещеры выбежал Камо и закричал как сумасшедший:

— Дедушка, вода! Вода совсем рядом!.. Канал, тот самый канал!..

— Эй, внучонок, — отозвался дед, — что мне делать? Может быть, прийти помочь вам? — добавил он, совсем забыв об «аде» и своих страхах.

— Нет, дедушка, сейчас мы сами идем к вам.

Вернувшись к товарищам, Камо сказал огорченно:

— Жаль, что нет у нас больше капсюлей! Какая была бы радость!.. Вся деревня бросилась бы к Черным скалам... А теперь придется еще подождать.

Поднявшись по веревочной лестнице на вершину, наши разведчики спустились оттуда в ущелье.

От радости никто из них не замечал, что льет сильный дождь.

Камо уже подходил к дереву, когда позади него раздался веселый голос:

— .Здесь, здесь! Мы спрятались от дождя! Навстречу им выбежала Асмик.

В это мгновение вновь раздался удар грома такой силы, будто скала раскололась или сразу сто пушек выпалило. Асмик упала, а Армен в испуге присел. То же сделали и шедшие за ним Грикор, Сэто и Ашот Степанович. А Камо словно какая-то невидимая сила вверх подбросила: он взмахнул руками и растянулся на земле плашмя.

Зажженный молнией, гигантским факелом вспыхнул дуб.

Старик охотник выбежал в страхе из-под навеса скалы, увидел ребят, припавших к земле, и в ужасе поднял руки к небу

— О сатаэл [Сатаэл — сатана, дьявол], о бог ада, что же, какой же ответ дам я матерям этих детей?.. О безжалостный, бессердечный сатана!..

Асмик лежала, то открывая, то закрывая рот, похожая на выброшенную из воды рыбку. Однако она быстро оправилась, поднялась на ноги и, пошатываясь, пошла к деду. Пришли в себя и Ашот Степанович, Сэто с Грикором, а немного попозже и Камо.

Испуганные и смущенные, ребята молча смотрели друг на друга, на растерянное лицо деда, на горящее дерево...

— Чуть было ног не протянули, прежде чем воду нашли, — сказал Грикор.

— Идем, идем, ребятки! — торопил их дед. Он был бледен как мел,

На пути в село дед Асатур говорил:

— Ну что по-вашему, не сатаэл вас ударил?

— Как же бы мы в живых остались, если бы он нас ударил? — засмеялся Камо.

Старик посмотрел на мальчика недоверчиво. Он все еще не мог избавиться от стариковских, темных предрассудков.

— А почему же он дерево ударил, под которым вы были?

—. Никакого сатаэла не существует. Молния ударила. А молнию притянул медный кувшин, — объяснил Армен. — Для молнии это самая хорошая мишень.

— Это, пожалуй, верно... — в раздумье поскреб затылок дед. — Покойный дед Симон — кума моего Мукела отец — шел как-то во время грозы с заступом на плече, вот молния и ударила в заступ... Умер человек... Так, значит, никакого сатаны?..

Дед вдруг проявил такую бурную радость, точно ему подарили весь мир.

— А ведь могла бы получиться глупая история, — говорил Камо. — Если бы мы добежали до дуба минутой раньше, мы все уже были бы под деревом и молния нас наверно бы убила... Вот попробовал бы тогда бедный Арам Михайлович убедить тетку Сонá, что сатана тут ни при чем!'

— И вправду, какое совпадение! — сказал Армен. — А вы только назад поглядите — какое зрелище!..

Ребята остановились и оглянулись.

Гигантским факелом пылал у подножия Чанчакара разбитый молнией дуб, взметая высоко в небо клубы черного дыма и языки пламени.

«Месть сатаэла»

В начале повести мы уже говорили, что село Личк в течение столетий, затаив в сердце страх, смотрело на Черные скалы. В последние годы, правда, страх этот был забыт, и лишь ничтожные остатки его еще жили в сердцах нескольких стариков. Но то, что произошло в этот день, вдруг оживило, воскресило старые суеверные бредни.

Уже с утра все село узнало, что комсомольцы пошли на Черные скалы. Баграт, смеясь, говорил колхозникам:

— Наши орлы, комсомольцы, взяли кирки да лопаты, полезли отнимать воду у самого вишапа.

Сонá, стоя на крыше своего жилища, кричала:

— Чтоб род твой сгинул, собака Асатур! Зачем ты сына моего в адову пасть повел?.. Чтоб тебя разорвало! Чтоб тебе...

Стоявшие на улице дети, представив себе Сэто в «адовой пасти», весело засмеялись, еще больше рассердив этим злую женщину.

А счетовод Месроп, перебирая четки, таинственно нашептывал одной из старух:

— Смотри, какие тучи... Не может быть, чтобы сатана оставил безнаказанными этих сорванцов!..

И в самом деле; собравшаяся толпа увидела, как огромная темная туча неторопливо наползала с запада на Черные скалы.

Первый взрыв в скале заглушили раскаты грома.

— Над Черными скалами гром, молния! Откуда в такой солнечный день черные тучи? Вишап мстит! — кричала Сонá, размахивая длинными, костлявыми руками. — Сгинули, пропали детушки!.. Обозлился в аду сатана... Огненным кнутом грозит сынку моему!..

— Полно тебе каркать по-вороньему! — крикнул ей кузнец Самсон.

А Месроп бормотал:

— Велики грехи наши... Жертву, жертву... Сколько лет не приносили жертвы!

Услышав слова Месропа, кузнец Самсон поднес тяжелый кулак к самому носу бывшего дьякона:

— Вот тебе «жертва»!.. Если в тяжелые дни войны вы нескольких старух с толку сбили, жертву принести уговорили, думаешь — и теперь это пройдет?.. Все это ушло-прошло, больше не увидишь!

— Я ведь не говорю... Какое мне дело!.. — забормотал в испуге Месроп.

Но тут над Черными скалами вновь засверкала молния, удары грома потрясли воздух.

— Люди, смотрите — огонь! Открылась дверь адова! — заголосила Сонá. — И бог на нас и ад... Это месть сатаэла! Сэто, где мой Сэто?..

Сонá сошла с крыши и побежала из села к тропке, ведущей к Черным скалам.

Всполошилась и мать Камо.

— Самсон, — говорила она, — может быть, наш сын там погибает... Быстрее! Окаменел ты, что ли?

Кузнец Самсон, человек по природе хладнокровный и спокойный, увидя клубы дыма и прорывающееся сквозь него у Черных скал пламя, тоже сорвался с места и, как был в кузнечном фартуке, без шапки, помчался вслед за Сонá.

За Сонá и Самсоном побежали матери Грикора и Асмик, а за ними вдогонку и другие колхозницы.

Маленькая старушка вышла торопливыми шагами из села и засеменила вслед за всеми. На ее худеньком, покрытом глубокими морщинами лице был написан ужас.

Старушка то и дело останавливалась, поднимала глаза к небу и осеняла себя крестным знамением»

— Силы небесные, — шептала старушка, — силы небесные, сохраните моего Асатура!

Но как же велики были удивление и радость и старушки Наргиз и сварливой Сонá, когда на одном из поворотов тропинки с веселой песней вышли им навстречу все наши герои! На беззаботных, радостных лицах ребят не было и признака каких-либо пережитых ими ужасов.

Старуха Наргиз обняла своего старика, матери — детей, и начались беспорядочные спросы да расспросы.

— Что у вас там такое было? Что это гремело, прямо как у меня в кузне? — весело спрашивал кузнец Самсон.

— Как же без грома! С чертями сражались, — подмигнув товарищам, ответил Грикор. — Мы им под ад динамит подложили. Ну, ясно, они и разбушевались.. С комсомольцами — руки коротки — не справились, вот и обрушились на дерево!

— Бедное дерево!

— И-и-и!.. Неправду говоришь! — вмешалась Сонá.

Сэто, вспыхнув до корней волос, закричал на мать:

— Не довольно ли тебе? А я-то откуда пришел?

— И-и-и!.. Глазыньки мои бы не видели: и моего ягненочка с пути сбили!..

А Ашот Степанович говорил кузнецу:

— Храбрые ребята, храбрый и твой сынок!..

Наступила ночь, и в ее густой тьме казалось особенно ярким пламя догоравшего на Чанчакаре дерева.

Угрызения совести

Старый охотник никогда еще не был так взволнован, как в эту ночь.

— Жена, сколько грошей дадут за таких людей, как мы с тобой? — с горечью спросил он у своей старухи и, не ожидая ответа, пошел в хлев.

Наргиз в полном недоумении поглядела ему вслед: что это творится со стариком?

А дед Асатур, сидя в углу хлева, тихо разговаривал сам с собой.

— Да разве кто из дедов твоих покупал себе архалук на нечистые деньги, что ты хочешь купить?.. Разве мать твоя на нечистые деньги покупала себе платье, что ты захотел жене купить?.. Разве кто с нечистыми деньгами в кармане доходил до конца своего пути, как ты хочешь дойти? — терзаясь от угрызений совести, спрашивал себя дед. Он проклинал сокровище князя Артака, которое сначала так обрадовало его, а затем стало для него горем, опутало его по рукам и ногам: — Будь оно проклято!.. Полно ему меня томить! Отдам им... До каких пор в страхе жить?..

Но, когда дед достал свое сокровище, когда он погрузил руки в мешок и начал перебирать золотые вещи и драгоценные камни, в глазах у него снова потемнело.

— Гляжу — и не верится... Сокровище, настоящее сокровище! — повторял он, рассматривая золотые украшения.

Яркие огоньки зажигал на них свет маленькой керосиновой лампочки.

Боязливо оглянувшись, старик вынул из мешка великолепный, червонного золота браслет.

— Мой! Все это мое! Да ведь это царское богатство! Значит, я, охотник Борода Асатур, сразу стал миллионером? От такой радости человек и с ума сойти может... — словно в бреду, шептал он. — Вот обрадуется старуха, когда узнает! «Какой, говорит, охотник жил хорошо!» Бабий ум не верит в счастье... А ну, давай подол, насыплю золота. Что скажешь? Есть у охотника счастье?..

Дед осторожно положил драгоценности назад в мешок и задумался.

— Так что же, — сказал он себе, — снова спрятать? Но до каких же пор прятать? До каких пор мне быть маленьким перед большими делами этих детей?.. Нет, это всю мою жизнь перевернуло! Раньше лучше было: богат я не был, да зато и на душе легко было. Нет, не надо... Свинцом на сердце моем лежит этот груз. Не надо, не хочу!.. Зачем я чужим добром завладел?..

Дед вскочил, взвалил мешок на спину и пошел к дверям. Но у самого выхода он остановился и, ослабевший от внутренней борьбы, опустился на землю.

Старик был весь в поту. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул:

— Ах, когда ж конец моим мукам придет?..

Потом, немного оправившись, дед поднял голову и спросил громко:

— Ну, не дурак ли я, люди? Всю жизнь мечтал золото найти, а вот нашел — и с ума спятил! Нет, Асатур, где ума не хватит — спроси разума. Привалило счастье к дверям твоим — не гони его. Не будь дураком — не лягнула же тебя лошадь в голову!.. Эй, человече, живи да живи себе вволюшку и внукам завещай — пусть живут счастливо да тебя славят... Ну, чего ты раскис?

И опять старое, собственническое, личмое подавило в охотнике Асатуре все его добрые намерения. Он встал, поднял мешок и снова запрятал сокровища в тайник.

Происшествие в пещере

В тот день, как мы видели, ребята подверглись случайно большому испытанию и случайно же вышли из него невредимыми. Но испытание это не было последним. На следующий же день произошло новое событие, которое явилось следствием уже не случайности, а нетерпеливого характера Камо.

Утром, когда колхозники собрались у крыльца правления колхоза и взяли кирки и ломы, чтобы идти на Черные скалы, председатель сказал Ашоту Степановичу;

— Я дам вам только тех, кто знаком со взрывными работами. Меня с Арамом Михайловичем вызвали на совещание в район. Как только оно окончится, мы птицами примчимся обратно и явимся на Черные скалы. Только ребят держите подальше от взрывчатки... Да и вообще лучше бы вы их сегодня с собой не брали: в пещере и так негде будет повернуться.

— Да разве их можно будет удержать! — улыбнулся геолог.

— Это верно, особенно Камо — его и на цепи не удержишь: перепилит и убежит на Черные скалы. Ну, поздно, двигайтесь!

Колхозные каменщики, взяв инструменты, пошли к Черным скалам. Вместе с ними шли и наши юные друзья. Остановив их, дед Асатур сказал:

— Не хотел бы я, чтобы вы ходили в эту чертову пещеру, да разве вас уговоришь? Все же расскажу я вам одну историю — может пригодиться, раз вы с динамитом возитесь. Деда Оганеса знаете?

— Слепого? — спросил Сэто.

— Да, слепого Оганеса. Он ведь не всегда слепым был. Был он молодым, красивым, решительным человеком. И вот — ослеп... По своей оплошности ослеп: нетерпеливый, несдержанный был. Мы тогда колодец в селе рыли и камнем обкладывали. А камень в скалах добывали взрывами. Вот мы с Оганесом провертели в скале дырку, вложили порох, фитиль приспособили, подожгли и убежали подальше... Ждем-пождем, а взрыва все нет и нет. Оганес меня дергает: «Порох, должно быть, мокрый, а не то фитиль погас. Идем!» Я ему: «Оганес, погоди еще немного! Кто его знает, может, еще рванет». А в нем кровь кипела, как у нашего Камо. Не послушал меня, пошел. Только нагнулся поглядеть, что с фитилем случилось, а порох как ахнет!.. Вот и выжег глаза у парня, молодого, красивого...

Нужно бы ребятам запомнить эти слова виды видавшего деда!

Когда они вошли в пещеру, бригадир отряда каменщиков Егор сказал:

— Ну, детки, сядьте у входа в пещеру, потолкуйте о том о сем, а мы займемся делом.

— Как?.. Мы, значит, ни к чему?.. — загорячился Камо.

Мастер Егор улыбнулся в густые усы:

— Почему ни к чему? Воду вы нашли! Мы ваши помощники — помогаем вам воду добыть.

Егор поднял стальной лом и, наклонившись, начал долбить камень.

— Ну, а ты, Степан, — сказал он одному из товарищей, — долби здесь. Ты, Тигран, сюда стань... Нам нужно проделать пять-шесть отверстий и заложить взрывчатку. Тогда мы выломаем сразу много камня.

Пробурив в скале отверстия, каменщики вложили в них аммонал, подвели фитиль. Ашот Степанович поджег его, и все опрометью бросились вон из пещеры.

Прошло четверть минуты, полминуты — взрыва нет.

Камо казалось, что прошел час.

— Не будем же мы тут сидеть до вечера! — наконец не выдержал он и выбежал из-за укрытия. — Капсюль, должно быть, не годен.

Ашот Степанович не успел удержать мальчика.

— Камо, вернись! О рассказе деда Асатура забыл? — закричал ему вслед Армен. — Вспомни о слепом Оганесе!

Слова Армена перебил оглушительный грохот. Тяжелым каменным градом посыпались обломки скалы, подброшенные взрывом к потолку пещеры. Удушающий запах аммонала и дым наполнили воздух.

Ребята вбежали в пещеру. Раскинувшись плашмя на большой каменной плите, лежал Камо. Он был без сознания.

— Ай-ай-ай! Скорей вынесем его отсюда! — кричал мастер Егор.

Ашот Степанович с Грикором подняли Камо и вынесли на воздух. На виске у мальчика виднелся синий кружочек. Камо, казалось, не дышал.

* * *

На сооруженных наскоро из веток носилках Камо принесли в село.

Неописуем был ужас матери мальчика. Увидев носилки, она вскрикнула и лишилась чувств.

Камо внесли в комнату. Со всех сторон собрались соседки. Дали знать Араму Михайловичу и Баграту, которые только что вернулись из районного центра и собирались на Черные скалы. Баграт отдавал спешные распоряжения.

Узнав о событии, Баграт, крайне встревоженный, прибежал в дом кузнеца Самсона. Вскоре пришел и Арам Михайлович.

Обычно сдержанный, Баграт взволновался:

— Тетя Анаид, открой окна! Шире!.. Так... Дай воды... Шушан, сбегай в правление, принеси аптечку. Живо!.. Ашот. помоги Араму... Арам, ты сумеешь вызвать у него дыхание?

Арам Михайлович молча кивнул головой и, сняв пиджак, засучил рукава рубашки.

С дорожной аптечкой прибежала Шушан. В комнате распространился запах нашатырного спирта.

Вошел дед Асатур. Борода у деда была всклокочена. Жалким, дрожащим голосом он начал умолять учителя:

— Арам-джан, жить тебе счастливо! Ради всего, что тебе свято, позвони в Ереван, по радио дай знать — пусть приедут доктора, ученые, спасут внука моего!..

— Успокойся, дедушка!

— Тысячу дам, миллион дам... Позовите профессоров, спасите моего внука!..

Баграт соболезнующе поглядел на деда. Глаза у старика помутнели и слезились.

«Спятил, бедный, — подумал Баграт, — о миллионах говорит!»

Во дворе Сэто и Армен успокаивали Асмик. Она всхлипывала и все время вытирала платком набегавшие слезы. У ворот Грикор отчитывал счетовода Месропа.

— Ты что это дурацкие штуки вытворяешь? Черт знает что болтаешь! — кричал он. — Какой ад, какие дьяволы? Вода бежит, понимаешь?.. Бурлит, шумит! Завтра пойду приведу ее в село. Тебе капли не дам — подыхай от жажды... С парнем беда случилась по его же неосторожности, а ты тут нашептываешь: черти наказали... Хватит тебе, наконец, народ смущать!

Грикор в порыве возмущения потерял чувство меры в своих выражениях.

— Кто сказал, что не вода?.. Зачем кричишь, Грикорджан?.. — растерянно бормотал Месроп и оглядывался — не слышит ли кто.

В это время вошел во двор зеленоглазый мальчик с бледным, встревоженным лицом. Это был завистник Артуш.

Мальчики молча смотрели на него. Сейчас, после несчастья с Камо, им особенно был неприятен этот старый недруг.

— Ну, ты-то чего нюни распустил? — ядовито спросил Грикор. — Ты чего печаль разыгрываешь?

Артуш поднял на Грикора глаза, полные неподдельного горя, и Грикор понял, что очень-очень огорчил его своими словами.

— Не сердись на меня... — сказал Артуш. Голос у него был подавленный, робкий. — Ради него простите! — На глазах у Артуша выступили слезы.

— Ладно, — протянул руку Артушу Армен. — Только сейчас не до тебя..,

У постели больного хлопотали несколько человек.

Ашот Степанович держал пузырек с нашатырным спиртом. Баграт тер Камо виски. Арам Михайлович делал мальчику искусственное дыхание.

Их усилия наконец увенчались успехом. Бледное лицо учителя вспыхнуло, глаза загорелись радостью,

— Жив? — спросил Баграт.

— Жив! Дышит...

Это известие мгновенно перенеслось во двор. Все облегченно вздохнули. Оттуда донесся голос Асмик:

— Пустите, пустите меня к Камо!..

— Ну хорошо, хорошо, иди, теперь можно, — сказал председатель, добродушно улыбаясь.

Грикор стоял в сторонке, обливался слезами, но не в силах был даже сейчас удержаться от шутки:

— Уж я знаю: притворялся мертвым, чтобы мы его еще больше полюбили!

Все засмеялись, но не потому, что им понравилась шутка Грикора, а просто от радости.

Асмик, встретив изумленный взгляд еще ничего не соображающего Камо, остановилась, повернулась, прижалась к груди Баграта и разрыдалась.

— Успокойся, доченька, все хорошо, все прошло, — говорил Баграт, ласково гладя шелковистые каштановые волосы девочки. Но и сам он не был спокоен и с трудом сдерживал охватившее его радостное волнение.

Из соседней комнаты вышла мать Камо, опустилась на колени и, припав к ногам сына, заплакала. Это были слезы не горя, а того безграничного счастья, которым может быть полно только сердце матери.

А Камо тупо смотрел на всех своими большими глазами и ничего не понимал...

— Ожил, ожил мой львенок! — взволнованно говорил дед Асатур и, воздев руки к небу, бормотал что-то непонятное. — Фу, что я говорю! — вдруг пришел он в себя. — В руках у сил небесных ничего больше не осталось...

— Ты что загрустил, дедушка? — ласково спросил его Арам Михайлович. — Видишь, все хорошо, жив твой внук.

— А? — опомнился старик и, точно разрешив какую-то мучившую его задачу, заговорил снова, но как-то странно и несвязно: — Значит, знатный охотник Асатур сердцем своим этих детей меньше?.. Они для нас жизни своей не жалеют, а я деньги буду жалеть?.. Нет, довольно, довольно! — вдруг закричал он. — Баграт-джан, придушило меня это богатство, эти миллионы сердце мое высушили... Пойду принесу, совесть свою облегчу... — И он решительными шагами вышел из комнаты.

Несвязных слов старика никто не понял.

— Что с нашим дедом? — удивленно поднял брови Баграт. — Заболел он, что ли? Какие миллионы?..

Арам Михайлович в недоумении пожал плечами.

Дом деда был недалеко. Не прошло и нескольких минут, как старик появился снова, сгибаясь под тяжестью туго набитого мешка.

— Вот они, мои миллионы, — можете получить их! — сказал он, опуская мешок на пол. — Дочка, дай-ка какой-нибудь ковер, — обратился он к матери Камо.

Все переглянулись и зашептались.

— Пойди домой, — положил руку на плечо старика Баграт. — Пойди отдохни, успокойся...

— Говорю — ковер дайте! — рассердился старик. — Вы что думаете, рехнулся дед? Дайте ковер, я свой миллион выложу... Отойдите, место освободите... Вот так! — командовал дед, широко расставив ноги и размахивая руками.

Сорвав со стены ковер, старик расстелил его посреди комнаты и вывалил на него содержимое мешка.

Все оторопели.

— Ох!.. — вскрикнула Асмик.

Драгоценные, всех цветов радуги камни, золотые монеты, браслеты, подвески, кольца, ожерелья слепящей глаза грудой покрыли ковер.

Дед стоял над этими сокровищами гордый и, одной рукой поглаживая бороду, а другой сжимая рукоять кинжала, смотрел на всех блестящими глазами. "

— Что?.. Сказал — дам миллион! А вы думали: спятил старый! А что теперь скажете?..

Торжествующий взор старого охотника встретился с суровым, полным упрека взглядом Арама Михайловича. И вдруг дед все понял: радостная, победная улыбка сбежала с его лица, и рука перестала сжимать рукоять кинжала. Дед снял папаху, опустился на колени и низко склонил свою седую голову, словно приговоренный к смерти.

— Прости, народ!.. Прости, товарищ Баграт... Прости, секретарь... Ошибся... Простите... — глухим, полным слез голосом сказал он.

Лицо у деда стало страдальческим, он сразу точно еще больше постарел, стал дряхлым и жалким.

— Откуда? — строго спросил Арам Михайлович.

— Нашел в карасе под медом...

— Почему же ты до сих пор никому ничего не говорил?

Все посерьезнели, услышав этот вопрос.

— Арестуют! — со страхом прошептала Анаид.

— И хорошо сделают, — сказал заведующий молочной фермой Артем. Он пришел недавно и стоял сзади всех.

А старый охотник продолжал каяться:

— Грешен я, братцы... не отдал тогда государству... Жадность глаза ослепила. Простите, братцы!.. Баграт-джан, богатство это целый месяц пудовой гирей лежит на моем сердце, мучит меня... Возьмите, братцы, освободите меня от этой тяжести!

— Как же ты сейчас решился с этим добром расстаться? Из-за внука?

— Не брани меня, Баграт-джан! Смотрел я на дела этих ребят, и стыдно мне становилось, сквозь землю рад был провалиться. — Дед показал на Камо, на его товарищей. — Глядел я на них и видел, что ум их, мысли — не о себе, а обо всех нас, а мои думы — только о себе. Это меня и толкнуло. Одно это и положило конец моим мучениям. Не из-за внука, небо свидетель...

Все молча слушали.

— Жизнью этой молодежи клянусь, — продолжал дед, — что совесть меня все время мучила. В хлеву хранил. Ходил, доставал, взваливал на плечи — отнести, отдать, но... ноги не несли... И думал: неужто я, охотник Асатур, который никогда в жизни своей не делал ничего постыдного, честь свою потерял из-за этой рухляди?

Дед враждебно глянул на драгоценности и с отвращением оттолкнул ногой шлем, усыпанный камнями.

В комнате стало тесно. Слух о необычайном происшествии мигом облетел село, и в дом к кузнецу Самсону набилось полно людей.

Деда слушали молча. Все понимали, что он совершил большой проступок, и ждали, что же скажут те, кто имеет право судить.

— Чего скулишь? — перебил признания старика счетовод Месроп. — И миллионы отдаешь и еще прощения просишь? Другой на твоем месте и не отдал бы...

— А чего ради отдал бы? — поддержала его Сонá. — Хорошо ты сделал, дедушка, каяться нечего.

И еще несколько голосов раздалось в защиту деда. Можно было подумать, что они старика утешат. Но, когда Месроп протянул руку, чтобы помочь деду подняться, тот оттолкнул его и сказал возмущенно:

— Прочь!.. Или я уж так низко пал, что ты можешь меня защищать?.. Нет, пусть меня народ судит...

Обернувшись к собравшимся, дед взволнованно проговорил:

— Народ, раз уж меня Сонá и Месроп защищать стали, то мне и жить незачем... Прикажите меня в тюрьму отвести. Ни тюрьмы, ни смерти я не боюсь. Имя мое честное пропадет — вот что страшно. Что такое смерть?

Крупные слезы покатились из глаз старика на его седую бороду...

Суд народа

К деду Асатуру подошел долго молчавший председатель колхоза и поднял его с колен.

— Проступок велик, — сказал он, — но кто из нас не знает деда Асатура! Есть ли среди вас кто-нибудь, кому бы дед в жизни своей на помощь не пришел?

— Таких людей нет! — раздался голос Анаид.

— Кто из вас не знает, что человек этот всю свою жизнь был чист и честен! — продолжал Баграт. — То, что он клад хранил и не решался отдать, — это всё грехи старого общества. Оно, это старое общество, оставило в сердцах многих из тех, кто в нем жил, черные пятна. Дед Асатур не коммунист, но в дни майского восстания 1920 года он нас, партизан, скрывал в своем хлеву. Голодали мы тогда, вот он и кормил нас своей охотничьей добычей... Нет, мы так легко не осудим деда Асатура! Он был совестью нашего села, и это событие — недоразумение в его жизни. Помните, люди, какой голод был у нас в первом году революции, как разрушалась страна в дни гражданской войны? Помните, как народ ел траву, страдал от голода и умирал?.. Кто спас тогда нашу жизнь, спас Личк? Русский народ!.. Помните, как из России эшелонами привозили нам зерно — для голодающих? Кого мы избрали, кому поручили получить это зерно и честно, справедливо распределить?..

— : Деду Асатуру!.. Конечно, деду Асатуру!.. — раздалось со всех сторон.

— А в дни Отечественной войны кто помогал семьям ушедших на фронт бойцов? Кого в те дни, когда фашистские орды были у ворот Закавказья, избрали вы командиром местного ополчения?.

— Асатура! — хором отозвались собравшиеся.

— Правильно. И вы его избрали потому, что он был честен. Честен он и теперь, — повысил голос Баграт, — а его грех — это остатки былого, остатки старого. Человек, выросший в старом, собственническом обществе, не смог вполне освободиться от одного из главных пороков этого общества — жадности. Вот они, — показал Баграт на ребят, — они будут свободны от таких пороков, потому что родились и выросли в новом обществе, в том обществе, где у человека есть только одно стремление — подчинить все личное общим интересам... Ну вот... Я хотел бы, чтобы это наше собрание явилось судом над дедом Асатуром. Я свое слово сказал. Пусть и другие выразят свое мнение. Тогда мы здесь же и примем свое решение и сообщим о нем правительству.

— Что могут сделать дедушке Асатуру? — со страхом прошептала Асмик.

После председателя выступил Арам Михайлович.

— Это золото, — сказал он, указывая на найденные дедом сокровища, — напоминает мне об одном историческом событии. Весной 1921 года, когда армянские белогвардейцы-дашнаки выступили против нового советского правительства, одна из наших красноармейских частей оторвалась от Одиннадцатой армии, возглавляемой Орджоникидзе, Кировым и Микояном, и осталась в южном конце Армении, в крайнем углу Араратской долины, у Нахичевани. Эта воинская часть противостояла контрреволюционным силам, не надеясь ни на какую помощь. У бойцов не было хлеба, не было необходимого снаряжения. Впереди были враги, позади — феодальный Иран. Разгром казался неизбежным. Но вот раздался шум мотора, и в небе появился самолет. Для тех дней это было событие исключительное. Самолет сделал круг над нами и сбросил мешочек золота, присланный Лениным. На это золото отряду удалось раздобыть в Иране хлеба, люди оправились, приободрились и сумели одолеть врага.

— Верно! Я был там с ними... — отозвался из своего угла бывший партизан, теперь заведующий молочной фермой Артем.

— Пусть не обидится на меня теперь дед Асатур, если я сделаю одно сравнение, — продолжал Арам Михайлович. — То было золото, и это — тоже золото. Разницы как будто нет, не так ли?.. Но чему послужило то золото и чему — это, лежа в хлеву у деда Асатура?..

Старый охотник стоял понуря голову, и было видно, как больно ему слушать такие тяжкие упреки.

— Я хочу указать также на другое важное обстоятельство, — продолжал учитель. — Сейчас меня, как советского человека, смущает и еще одна мысль: как было бы ужасно, если бы в деде Асатуре победило старое! И какая великая потеря была бы для советской науки, если бы снова остались под землей или пропали, были бы тайно проданы — просто как ценный металл — эти молчаливые свидетели прошлой истории нашего народа, его борьбы, быта, культуры... — Арам Михайлович взял из груды золотых вещей, лежавших на полу, одну монету. — Вот видите, на ней изображен Тигран Великий. Монета эта была выбита в те времена, когда в нашей стране еще царило язычество. А вот и союзника Тиграна Великого — Митридата Понтийского — изображение, выбитое на золотой медали... Тигран и Митридат подняли народы подвластных им стран на борьбу с легионами римских захватчиков. Это очень важные, очень ценные находки для науки. Такие находки прятать или уничтожать, превращая в слитки, — преступление... Ну, я думаю, что всего сказанного довольно для деда Асатура. Он глубоко чувствует свою вину. Асатур говорит о дедовской честности, и немало этой чесиюсти в нем самом. Но мне хотелось бы, чтобы дед Асатур самому себе задал вопрос: как можно забыть о честности, о человечности при виде этих блестящих вещичек?..

— Дед Асатур услышал все, что ему нужно было услышать, — сказал Баграт. — Его раскаянию мы верим — оно глубоко и искренне. В конце концов, очень хорошо, что все эти вещи нашлись. Но больше всего надо радоваться, что нашелся человек, что под влиянием этих ребят нашлась утерянная дедом Асатуром честность. — И он пожал старику руку. — Я убежден, что правительство учтет твое раскаяние, дедушка.

Дед облегченно вздохнул. Его побледневшее лицо малопомалу начало оживляться и принимать естественную окраску.

Все заулыбались, кое-кто даже захлопал. Дед расправил плечи, выпрямился. Влажные его глаза сверкнули, как у старого, но еще могучего сокола.

Исход дела больше всех, конечно, обрадовал наших юных героев. Они очень любили своего старого, доброго деда и, видя его страдания, тоже страдали.

— Спасибо и нашим отважным ребятам! Не они ли нашли это золото вместе с остальными древностями в пещерах Чанчакара? Не они ли своим примером спасли честь старого охотника? — сказал учитель.

Подозвав к себе ребят, он обнял и поцеловал их по очереди.

Дед Асатур приосанился и по старой привычке опять сжал рукоять кинжала. Возвращалось к нему утерянное было чувство собственного достоинства.

— Ну, конец, теперь ко мне и смерть не подступится! — сказал он и вдруг, что-то вспомнив, повернулся к Камо: — Камо, родненький, нашли вы, что там такое в пещере бурлило? Не котел сатаны?

— Нет, дедушка, какой там котел! Это под скалой бежит вода, — слабым голосом ответил еще не совсем оправившийся от потрясения мальчик.

— Так, значит, это не сатаэл тебя огненным кнутом хлестнул?

— Кнутом? — изумился Камо. — Ведь и деда Оганеса не сатана ударил, ты это сам говорил.

— Если бы его ударил сатаэл, — смеясь, вмешался Армен, — он бы не остался живым, дедушка.

— И это правда, против кнута дьявольского кто устоит! — пробормотал дед. — Значит, ад оказался неправдой?.. Так... Эй, кум Мукел, встань-ка, погляди, что эти парнишки делают! Погляди...

— В самом деле вода? — спросил у Камо Артем.

— Да. Ясно слышно, как она бежит, клокочет...

— Что же ты нам об этом не сказал? — обернулся Артем к Баграту.

— Мы и сами еще ничего толком не знаем... Ашот Степанович, ребята, расскажите, что вы сегодня на Черных скалах сделали?.. А куда пропал твой товарищ, ученый? — забросал вопросами Баграт.

— Сурен? Сурен не пропал. Он занимается очень важным делом: вычерчивает карту старого русла канала, отмечает на ней те места, которые следует укрепить цементом, — ответил Ашот Степанович. — Иначе вода в этих местах — они сложены из пористой лавы — будет просачиваться и пропадать даром, не дойдя до ваших полей.

...В тот же вечер Баграт послал колхозный грузовик в районное управление водным хозяйством за цементом, а сам с учителем побывал во «Вратах ада». Они осмотрели пещеру и убедились, что под ней действительно бурным потоком несется вода — затворница Черных скал...

Рано утром председатель колхоза провел мобилизацию колхозников на рытье канала.

По селу быстро разнеслось:

— Вода!.. Скоро будет вода!..

Словно лес с корней сорвался — поднялись все: старые и малые, мужчины и женщины. Схватив лопаты, кирки, ломы, ринулись на склон Дали-дага, по которому проходило когда-то старое русло Великого Источника царя Сардура, та самая «таинственная тропа», былое значение которой разгадали Арам Михайлович и Армен.

Появились тракторные плуги. Не успело еще взойти солнце, как они уже собрались на склоне горы, там, где стоял недавно «вишап» — «бог воды», и поползли оттуда, вгрызаясь в землю, вниз, к полям колхоза. За плугами шли колхозники и лопатами и кирками углубляли русло древнего канала.

Снова к Черным скалам

Светало. Асмик, проснувшись, почувствовала, что сердце у нее не щемит, как вчера. Ей было легко и радостно. Она сбросила одеяло, вскочила с кровати и быстро оделась. Ей хотелось пойти к Камо, но идти так рано и одной ей казалось неловко.

Асмик побежала к Грикору:

— Идем к Камо!

Их встретила мать Камо и, приложив палец к губам, сказала:

— Тсс! Он спит.

— Ну-ну, пусть спит, ему это нужно, — ответил Грикор. — А мы, Асмик, вернемся пока к нам.

Вслед за ними к Грикору вскоре пришли и Армен с Сэто.

— Зайдем к Камо? — спросил Армен.

— Нет, он спит. Не надо его трогать.

— Ладно, пусть отдыхает. Пойдем одни. Вот только Артуша взять надо, он хотел пойти с нами.

И они пошли к Артушу.

— Ты куда, сынок?.. — крикнула мать вдогонку Грикору.

— Мы к Черным скалам! — Он знал, что мать теперь удерживать его не станет.

Захватив Артуша, они двинулись вперед, и перед ними снова открылась знакомая картина: обожженные солнцем, томящиеся от жажды поля и долы.

Колхозники напряженно работали, углубляя русло канала. Широкой черной лентой тянулся он, спускаясь по склону Дали-дага к колхозным посевам.

Председатель колхоза Баграт утратил свое хладнокровие. Он горячился:

— Ну-ну, мои миленькие, работайте по-военному! Задание такое — по четыре кубометра на человека. Выполнил — доложи. По-боевому!.. Нужно как можно быстрее провести воду: строительная бригада все время на Черных скалах работает.

Как бы в ответ на эти слова, со стороны Черных скал послышалось один за другим несколько взрывов. Облака дыма и пыли вырвались из пещеры.

— Мы опоздали! Они опередили нас! — огорчился Армен. — Идем скорее!

И они побежали.

Вот и Черные скалы. Древний дуб стоял обгоревший снизу доверху, ствол его раскололся, ветви повисли — поломанные, обугленные. Медный кувшин лежал в корнях дерева, почерневший и сплющенный.

На вершине Черных скал появились люди, и один из них крикнул вниз:

— Грикор, ты это? Смена пришла?

— Да, пришла. Оставьте там ломы, спускайтесь.

Строительная , бригада, работавшая в пещере, сходила в ущелье. На смену ей поднимались наверх наши ребята.

На склоне горы они встретились. Мастер Егор, не говоря ни слова, взял из рук Грикора мешок с аммоналом, капсюли и фитиль, затем ощупал у ребят карманы.

— Это что такое?.. — вспыхнул Армен.

— Председатель приказал. Или вы позабыли уже о случае с Камо?

Егор сурово глянул на ребят, но, увидев их смущенные лица, смягчился.

— О взрывах и не думайте. Вам придется в камнях отверстия проделать. Я отметил мелом эти места. Камень пробивайте на полметра, — сказал он и добавил: — Не обижайтесь, ребята, идите.

Егор добродушно похлопал мальчиков по плечам.

Тяжело взмахивая крыльями, поднялись с вершины скал орлы и закружились над головами ребят. Где-то здесь, в пещерах, были их гнезда, и орлы готовились к защите своих птенцов.

Но ребятам было не до орлов. Они вошли в пещеру. В ней было темно и сыро. Пробирала дрожь. Узкий вход в пещеру постепенно расширялся. Стены и пол были влажны и покрыты слизью. Откуда-то, словно из-под земли, доносились глухие звуки. Чем дальше, тем звуки становились слышнее.

Ребята подошли к узкой черной щели — проходу в одной из стен.

Артуш зажег фонарь, но сильная холодная струя воздуха, дувшая из щели, мгновенно погасила его. Пришлось пробираться ощупью, ползком, все время куда-то вверх. Однако путь был им уже знаком. За этим проходом была вторая пещера, где ребята производили первые взрывы. Строительная бригада здесь оставила ломы.

В пещере царил глубокий мрак. Таинственный подземный шум слышен был в ней особенно сильно.

— А ведь вода, когда мы ее освободим, ринется в проход, по которому мы только что пришли... Значит, она отрежет нам путь, и мы останемся в этой пещере, — в раздумье сказал Армен. — По-моему, надо расширить отверстие.

Ребята снова зажгли фонари и обследовали проход. Черные скалы в глубине своей были сложены не из гранита, а из мягких горных пород, и сейчас ребята ломами увеличили узкую щель до ширины обыкновенной двери. Затем они прошли в тот угол пещеры, где в прошлый раз ими была сделана в скале выемка. Сейчас, после того как здесь побывала строительная бригада, она стала во много раз шире и глубже. Теперь под этой ямой уже совершенно явственно бурлила, плескалась, кипела вода.

— А может, и в самом деле там котел с грешниками? — смеясь, сказал Грикор. — Чего доброго, мы душу кума Мукела выловим и отнесем в подарок деду.

— Брр!.. — вздрогнула Асмик. Она все еще не могла отделаться от чувства страха и боязливо жалась к Армену.

Храбрее всех были Сэто и Грикор.

— Не бойтесь, — успокаивал товарищей Грикор, — это вода, вода-пленница! Скоро мы дадим ей свободу. А ну, посвети, Сэто!

— Нет, светить нам будет Асмик, а мы возьмем ломы, — сказал Сэто, передавая фонарь девочке.

Пробираясь среди раскиданных взрывом камней, они вошли в выемку, под которой шумела вода. Светлый круг, отбрасываемый фонарем, падал на ее неровное дно.

Армен снял с себя куртку и накинул на плечи Асмик, все еще дрожавшей не то от страха, не то от холода.

— Не надо, — запротестовала она, — простудишься.

— Ну, что ты!.. Я ведь буду работать. Мне скоро станет жарко.

Скинули свои куртки и горячо принялись за работу и Сэто с Грикором и Артушем.

На краю выемки с фонарем в руках стояла Асмик. Куртка Армена не помогла, девочка дрожала все сильнее и сильнее, и отбрасываемый фонарем круг света то и дело взметался и убегал из выемки.

— Э, это не дело, — наконец решил Армен. — Ты замерзнешь здесь, Асмик. Шла бы лучше домой, а с фонарем мы и без тебя управимся.

— Нет, нет, ни за что!

— Поди, поди... Ты там полезнее будешь. Поди пригляди за Камо, позабавь его.

— Нет! — еще раз сказала Асмик и покраснела до ушей. Хорошо, что свет фонаря падал не на нее и товарищи не заметили этого.

— В самом деле, — вмешался Сэто, — тебе не к чему здесь оставаться. Поди домой, а фонарь мы укрепим в камнях, и свет не будет плясать по земле, как сейчас.

Асмик наконец уступила. Сэто проводил ее до выхода из пещеры и помог взобраться на вершину скалы. Оттуда, уже одна, Асмик, подпрыгивая, как козочка, помчалась в деревню...

Войдя в село, Асмик остановилась в нерешительности. Идти домой?.. Нет, к Камо...

Дверь ей открыла мать мальчика. На ее исхудавшем лице светились счастьем большие, глубоко запавшие глаза.

Она обняла и поцеловала девочку, а Асмик прижалась к ее груди с таким теплым чувством, какое она испытывала, только ласкаясь к родной матери.

Мать Камо, в течение одного дня пережившая и великое горе и великую радость, тихо плакала.

Когда они обе успокоились, Асмик шепотом спросила, как чувствует себя Камо.

Как бы в ответ на ее вопрос, из соседней комнаты донесся бодрый, веселый голос:

— Иди сюда, Асмик, а не то я сам приду!

— Сумасшедший!.. Чего доброго, и на самом деле из постели выскочит. Еще рано ему! — в испуге воскликнула мать. — Поди к нему, Асмик-джан, поди.

Асмик вошла в комнату, где у широкого, светлого окна стояла кровать, на которой лежал Камо. Его большие черные глаза радостно сияли.

Асмик бросилась к нему и расплакалась.

— Ну-ну, хорошо, успокойся, — ласково погладил девочку но голове Камо. — А ты, мама, чего ты плачешь? Жив же я! И почему все, кто ни приходит, вместо того чтобы смеяться, плачут?.. Что за странный народ! Умирает человек — плачут, воскресает — плачут...

Асмик засмеялась сквозь слезы,

— Вот так хорошо! Смеяться надо.

Асмик села, смахнула слезы и только тогда взглянула на

Он был тот же. Те же красивые глаза, то же мужественное, но бледное сейчас лицо, словно провел бессонную ночь. Мать Камо возилась на кухне, оставив ребят одних.: Они тихо беседовали.

— Что ты почувствовал, когда тебя ударило? — спросила Асмик,

— Что?.. Трудно передать словами… После взрыва мне показалось, что какая-то невидимая сила оторвала меня от земли, а по спине словно пробежала горячая вода. В это время я и ударился, верно, о камни. Как я упал и что было со мной после — не знаю: я ничего больше не чувствовал до тех, пор, пока не пришел в себя здесь,

— Уф-ф... — вздрогнула Асмик. — Если бы ты знал, как тяжело было видеть тебя в таком состоянии!..: Неподвижный, окаменелый...

— Случалось с тобой так: видишь тяжелый сон, знаешь, что это сон, хочешь проснуться — и не можешь?.. А тут, когда я пришел в себя…

— . Не подумал, зачем вокруг тебя люди собрались?

— Голова не работала. Потом начал понимать, что со мной что-то случилось. Все на меня смотрели с такой жалостью и лаской... Думаю; что это все меня так вдруг полюбили?..

Камо засмеялся.

— Тебя, Камо, в самом деле все любят, — оживилась девочка. — Погоди, что это? Дай-ка руку.

— Пустяки, царапина, — пробормотал Камо и сделал попытку спрятать руку.

— Ой, глаза бы мои не видели!

— Ну-ну, так нельзя... Если ты так будешь за больным ухаживать, толку не будет. Вот придет мама — скажу ей, она такую сиделку прогонит, — пошутил Камо,

Асмик достала чистый платок, смочила его, приложила к ссадине на руке Камо, а поверх повязала полотенцем.

Камо молча, не сопротивляясь, как ребенок, взглядом, полным ласки, следил за каждым движением девочки.

Асмик еще раз сменила ему примочку:

— Что же дальше было, Камо?

— Когда я понял, что произошло, то сейчас же подумал: «Вот Асмик наплакалась!» И знаешь, это меня обрадовало.

— Обрадовало, что друга заставил плакать?..

— Да... только тебя я жалел и думал: пожалуй, надо выжить хотя бы для того, чтобы ее успокоить...

Асмик счастливо улыбалась.

— А что ты подумал, когда у твоей тахты дедушка свои сокровища высыпал? — смеясь, сказала она. — Но какие же там были чудесные браслеты, ожерелья!.. Их, должно быть, носила княгиня Анаид... Я глаз не могла оторвать.

— А я думаю, что зря мы не оставили одного из этих ожерелий — оно бы так шло тебе...

Так, в веселой болтовне, они провели весь день.

Под вечер в прихожей послышался топот, дверь с шумом растворилась, и в комнату ввалились Армен, Сэто, Грикор, а за ними, стараясь остаться незаметным, и Артуш.

— Ах вы, дезертиры! Нас в «ад» послали, а сами тут прохлаждаетесь, лодырничаете? Вот как, оказывается, ты комедии разыгрывала! Дрожала, жаловалась — холодно! — смеялся Грикор.

Ребята бросились к Камо и начали его обнимать.

— Эй, не все сразу, становитесь в очередь! — балагурил, как всегда, Грикор.

Камо только теперь заметил Артуша. Он стоял в углу, у шкафа, и в замешательстве мял в руках кепку. Был он, как и все остальные, в пыли и земле.

По оживленному лицу Камо пробежала тень. Асмик, заметив это, поспешила на помощь Артушу.

— Вот, — сказала она, как бы представляя его, — новый член нашего кружка юных натуралистов. Он работает с нами в пещере, заменяя тебя.

Могло ли какое-нибудь чувство мести, злобы, недоброжелательности найти место в сердце юноши! И было ли оно в нем вообще раньше, в добром сердце Камо! Да еще тогда, когда он только что спасся от смерти и был полон самых добрых чувств ко всем людям...

Поэтому, когда Артуш смущенно подошел к нему, собираясь просить прощения, Камо быстро закрыл ему рот рукой и тепло сказал:

— Не надо. Теперь мы будем добрыми друзьями. Я давно хотел этого.

И мальчики обнялись.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Камо? — мягко спросил Армен, взяв товарища за руку.

— Немного тяжела голова, в остальном хорошо.

— Еще бы, как же не хорошо! — вмешался Грикор. — Походи за мной такая фельдшерица, — он лукаво покосился в сторону Асмик, — у меня бы в два-три дня нога выправилась... Честное слово!

— Довольно тебе, насмешник, довольно! — потянула Грикора за его черные кудри Асмик. — Даю тебе слово, что буду за тобой ухаживать, когда ты наконец решишься на операцию, дашь врачам выправить ногу.

— Как же вода-то, вода-то? — нетерпеливо спросил Камо.

— Вода будет, работаем... Сегодня докопались до огромного плоского камня, — сказал Сэто. — Вода под ним — это ясно. Пробьем камень — вода фонтаном хлынет.

Камо взволнованно поднялся и сел на кровати:

— Зачем в это дело вмешалась строительная бригада? Воду мы нашли, мы и должны ее дать селу. Будет позорно, если нас опередит кто-нибудь другой. Для нас это дело чести!

— Своими силами мы не скоро справились бы, — сказал Армен.

— Мы делали отверстия, а потом пришел дядя Егор, наполнил аммоналом все сделанные нами в камнях дыры и поджег фитили... Такой был взрыв!.. Чуть Черные скалы к небу не взлетели! — добавил Сэто.

— Почему они взрывают? А вы что смотрели? — огорченно спросил Камо.

— Если бы захотели, мы и сами бы это сделали. Мы добровольно уступили эти обязанности Егору, — сфальшивил Армен, желая успокоить Камо.

— Где аммонал, капсюли, фитили?

— Когда мы уходили, мастер Егор спрятал их в пещере.

— Это хорошо, очень хорошо! — сказал Камо. — Буду знать...

По уходе товарищей Камо долго не мог уснуть. В спальню вошла мать:

— Что с тобой, Камо, милый? Спи, родной мой, спи...

Она обняла черную кудрявую голову сына и нежно поцеловала его.

Прижавшись к матери, Камо мало-помалу успокоился и уснул.

Радостные события

Утро еще не наступило, и село Личк покоилось в глубоком, крепком сне.

Какой-то юноша верхом на маленькой пегой лошадке, с подвязанной к седлу котомкой, торопливо пробирался в предутреннем сумраке по дороге, ведущей к Черным скалам. Он то и дело оглядывался, словно делал что-то тайком и не хотел, чтобы его видели.

Доехав до разбитого молнией дуба, юноша привязал к нему свою лошадь и, взяв котомку, полез на скалу. Добравшись до ее вершины, он остановился и посмотрел вниз.

Горизонт на востоке понемногу светлел, и звезды одна за другой затухали. В небе горела ярко только одна Венера.

В камышах озера Гилли просыпалось их пернатое население. Утренний ветерок, набегая с вершин Дали-дага на зеркальную гладь Севана, покрывал ее легкой рябью. Гигантский водоем каждую минуту менял свой цвет и становился все светлее.

Как прекрасна жизнь! Как чарующе хороша природа! Как хорошо жить, наслаждаться благами нашего чудесного мира!..

Юноша с жадностью вдыхал свежий утренний воздух. Он жив, он снова в этом светлом, волшебном мире!., И никто, никто так, как он, не мог сейчас понимать ценность жизни и любить ее...

Веревочная лестница висела на своем месте, прикрепленная к одному из зубцов скалы: путешествия во «Врата ада» стали такими обычными, что ее больше и не убирали.

Юноша привычно спустился по лестнице и вошел в пещеру. Сердце его замерло от счастья: шум воды, еще недавно такой глухой и неопределенный, теперь был слышен совершенно явственно. Сотрясая скалу, клокоча и звеня, мчался где-то совсем близко под ногами бурный водный поток.

Войдя во вторую пещеру, Камо (читатель, конечно, давно узнал его) увидел, что за эти два дня здесь была проделана громадная работа.

Он зажег фонарь, укрепил его в камнях на краю огромной впадины, образованной взрывами, и, взяв лом, начал долбить скалу там, где звуки воды были особенно четки.

Село только что проснулось, когда знакомая нам группа юных натуралистов подходила к Черным скалам.

Не успели ребята начать восхождение на вершину, как вдруг внутри горы раздался взрыв и из отверстия пещеры повалили густые клубы дыма.

Ребята обменялись удивленными взглядами. Что там такое?.. Не сатаэл ли снова зашалил?.. Им и в голову не могло прийти, что Камо, вчера еще лежавший в постели, слабый, один ночью добрался до Черных скал и продолжает не законченную ими работу.

— Вернемся, — в страхе предложила Асмик.

— О, да чья же это здесь лошадь?.. Ну конечно, Камо... Это Камо там! — в восторге воскликнул Сэто и побежал к тропинке, ведущей на гору.

— Но ведь он болен и на руках еще ссадины не прошли! — вырвалось у Асмик.

— Подумаешь — ссадины! Что такое ссадины в такой великой работе! — весело отозвался Грикор. — Идем!.. Камо, родненький, наводи страх на чертей, мы к тебе идем! — сложив рупором руки, крикнул он.

Вслед за первым на Черных скалах раздалось еще несколько взрывов.

Мастер Егор, шедший во главе своей бригады, как вкопанный остановился на тропинке, ведущей к Черным скалам.

— Эти сорванцы снова натворят что-нибудь, себе на голову... — пробормотал он. — Ох, как ошиблись мы, оставив капсюли в пещере!

— А все-таки молодцы ребята! — воскликнул один из каменщиков. — Опередили нас!

Он с довольным видом потряс в воздухе тяжелым ломом и торопливо зашагал наверх к пещерам.

Многих в селе Личк в это утро разбудили взрывы на Черных скалах. Радостных, очень радостных событий ожидали колхозники.

Но в семье Камо взрывы вызвали панику.

Мать Камо, не найдя сына в постели, с криком бросилась к мужу:

— Что ты стоишь? Камо опять на Черные скалы ушел!..

Родители Камо еще не оправились от тревоги, перенесенной ими в последние дни. А тут — пожалуйста, новая!..

Кузнец Самсон, всегда спокойный и сдержанный, выскочил из дому как был, без шапки, и побежал к Черным скалам.

— Камо опять ушел в эту чертову пещеру! — вопила Сонá и, выбежав на свою крышу, смотрела вслед уходившему в горы кузнецу Самсону,

Прибежал Артуш, недовольный тем, что товарищи ушли без него, и, ни у кого не спрашивая разрешения, пустился догонять их. За ним последовало еще несколько школьников.

— Людей удивляет! — ворчал по дороге Артуш, раздосадованный поступком Камо. Зависть вновь начинала шевелиться в его сердце.

Вышел из дому и председатель колхоза Баграт. Вслед за ним появился и учитель Арам Михайлович, как всегда в гимнастерке, старой военной фуражке и высоких хромовых сапогах.

— Пойдем, Арам Михайлович, — сказал Баграт, — поглядим, что делают наши герои... И Асмик ведь с ними ушла, еще до рассвета. Тайком ушла... Эх, где-то наша молодость! — улыбаясь в усы, говорил Баграт. — Смотрю я на эту молодежь, на дела ее, вижу, как все ее внимание, все ее мысли, целиком отдаются народу, как они только и думают о том, чтобы сделать доброе дело, нужное родной Советской стране...

Заметив Артуша с товарищами, спешивших к Черным скалам, Баграт остановил их:

— Эй, ребята, куда вы с пустыми руками? На свадьбу, что ли?.. Назад! Возьмите лопаты, кирки, ломы... Эге, и дед Асатур ковыляет! Заложил бороду за пазуху — значит, тоже в поход собрался... Занятый человек, хороший человек, — кивнул Баграт Араму Михайловичу на старого охотника.

Учитель только улыбался — он ли не знал деда Асатура! А Сонá кричала:

— Сэто, эй, Сэто! Этот сорванец снова ушел в то проклятое место!..

— Ты чего опять раскричалась, баба? И дал же бог тебе голосок! — укоризненно покачал головой дед Асатур. — Помолчи немного! Сейчас все пойдем поглядим, что делать надо.

И дед Асатур, сопровождаемый своим верным Чамбаром, тоже зашагал к Черным скалам.

Вскоре на вершине скалы над пещерой собралось много сельской молодежи. Ребята посмелее даже спустились по веревочной лестнице и скрылись в черной пасти «Врат ада».

А внизу, в ущелье, собрались колхозники и, задрав головы, с любопытством поглядывали вверх.

Внизу, у дуба, дед нашел Асмик: на этот раз ребята ее с собой в пещеру не взяли.

Увидев старика, она радостно бросилась к нему:

— Дедушка, а как же мы? Мы так и не пойдем в пещеру?

— Как — не пойдем? Да разве без нас что выйдет! — искренне удивился дед Асатур. — Идем!

Не успели старик с девочкой дойти до вершины, как снова, на этот раз из ущелья, послышался крикливый голос Сонá (и она прибежала сюда с народом):

— Эй, сынок, Сэто! Эй, сыночек, куда ты забрался? Вылазь оттуда!.. Уф, сил моих нет!

И, как нарочно, Сэто вдруг появился у входа в пещеру. Он был радостно взволнован.

— Погоди, погоди, мать! — крикнул он. — Рванем еще разок, и все будет ясно: то ли вода там под камнями, то ли ад... Мало осталось, погоди. Мы...

Не договорив, Сэто вдруг сорвался с места, бросился к лестнице и торопливо полез вверх. Вслед за Сэто выбежали и остальные ребята и один за другим поползли по качавшейся над ущельем лестнице.

— Эй, эгей, удирайте! — крикнул вниз Грикор. — Удирайте! Сейчас скала лопнет и весь мир наполнится рогатыми чертями!..

Грикор, смеясь, помахал рукой столпившимся внизу колхозникам и, подпрыгивая на одной ноге, бросился догонять товарищей, уже спускавшихся по узкой, затерявшейся среди расщелин скалы тропке.

— Ох, уж этот Грикор! — сказал кто-то внизу. — Мир еще никогда не видел такого болтуна и насмешника, такого...

Но тут и в самом деле дрогнули и качнулись Черные скалы. Оглушительный взрыв потряс воздух. Рыжее облако дыма сказочным драконом-вишапом выползло из «Врат ада» и мглистой тенью закрыло солнце. И вдруг с грохотом, громом, звоном ринулась в ущелье вода...

Вырвалась она из черной пасти «Врат ада», из своей мрачной многовековой темницы, и бурным каскадом низверглась в ущелье. Это был, вероятно, самый высокий, самый чудесный водопад в мире... С недосягаемой высоты стремился мощный поток студеной светлой воды, дробился о выступы скал, рассыпался мириадами брызг и радужных, ярко горевших на солнце искр...

Непередаваемый восторг охватил колхозников. В первое мгновение они словно лишились дара речи и безмолвно, горящими глазами смотрели на дорожку, внезапно возникшую на черном фоне скалы — живую, бурливую, в серебряном кружеве пены... Затем молчание нарушилось громовым «ура». В воздух полетели шапки. Люди опускались на колени, припадали, к воде, прикасались к ней, словно целуя губами...

Яростно лаял на падавшую в ущелье воду Чамбар. То ли радость свою выражал он, то ли удивление — ведь совсемсовсем еще недавно бегал он здесь по сухим и острым камням!

Неожиданно на краю пещеры появилась фигура с ломом в руке. Снизу она казалась совсем маленькой. Это был Камо. Он стоял на каменном выступе, в самом уголке гладкой каменной «губы», которая впервые рассказала Армену и Араму Михайловичу о когда-то, века назад, стекавшем отсюда водном потоке.

Лицо мальчика сияло.

С чувством глубокого удовлетворения смотрел он на холодные струи освобожденной им и его товарищами воды, и сердце его было полно беграничного счастья.

Из глаз Камо текли слезы, но он не замечал их: это были слезы радости, большой, неизъяснимой.

Товарищи, колхозники махали ему шапками, что-то кричали восторженно, а его пегая лошадка, привязанная к разбитому молнией дубу, била копытами, ржала и вздрагивала от падавших на нее холодных брызг воды.

Когда Камо сошел вниз, его встретили и обняли сначала родители, потом товарищи, колхозники. Расчувствовался и поцеловал его и суровый обычно председатель колхоза. Его сегодня нельзя было узнать — так он сиял.

Вышел вперед и горячо обнял своего отважного внука и старый охотник, дед Дсатур. Бороду свою он, как всегда, свернул и уложил за пазуху. Положив руку на рукоять длинного кинжала, дед обернулся к колхозникам и сказал:

— Вот оно как, люди... Выходит так, что никакого ада не Гыло и нет. Наши внуки умнее дедов оказались... Где ты, кум Мукел? Вышел бы ты из могилы да поглядел, что нашла наша молодежь в твоем «аде», что получил народ!..

Но деда почти никто уже и не слушал. Все лихорадочно работали, освобождая дорогу воде. Звенели заступы; из-под кирок, пробивших каменистую почву, летели искры...

Выбежав из ущелья, водный поток, направляемый колхозниками, подступил к старому устью канала, начинавшегося там, где недавно стоял «водяной бог», увезенный учеными в Ереван. Отсюда, свернув на склон Дали-дага, вода устремилась в канал, восстановленный колхозниками, и, весело бурля, побежала к колхозным полям. Она несла им жизнь, и навстречу ей, жадно впитывая влагу, радостно поднимали свои головки истомленные зноем колосья.

Вода растекалась по полям и уходила в почву, тихо и мелодично журча. У корней растений вздувались и с еле слышным треском лопались крошечные воздушные пузырьки. Казалось, шепчет что-то оживающая земля и сладко-сладко вздыхает: «О-ох... о-ох... о-ох... Еще... еще...»

По небольшому ответвлению канала добежала вода и до самого села, влилась в высохшее русло ручья, а затем наполнила и пруд, вырытый пионерами.

Асмик пришла в неописуемый восторг. Она помчалась на ферму, открыла ворота и погнала к пруду своих захиревших питомцев. Гуси, утки, лысухи, шумно хлопая крыльями, бросились в воду. Их радостное гоготанье и крики весь день стояли над селом. Ожили не только птенцы, но и ослабевшие пчелы. Они вылетели из ульев и понеслись в поля.

Радостно, шумно было в этот день в селе Личк. Не принимал участия в общем веселье только один «водяной», века подряд пугавший крестьян своим грозным ревом. Он вдруг умолк, и, как ни странно, никто в селе и не заметил этого.

...Вечером на сельской площади собрался митинг, посвященный радостному событию. Героями дня были, конечно, юные натуралисты — Камо, Армен и их товарищи.

Арам Михайлович, приветствуя их от имени партийной организации, сказал:

— Имея таких детей, как вы, наша великая Советская страна всегда будет победительницей!

Почему умолк «водяной»

Если встать на восточном берегу Севана спиной к озеру и взглянуть на поля села Личк, может показаться, что там, колеблемое нежным горным ветерком, мягко волнуется другое, золотистое озеро — озеро пышно разросшейся пшеницы.

Комбайны с приятным хрустом срезают и обмолачивают колосья.

Когда бригадир Овсеп поднимает вверх руку и говорит: «Гоп!..» — это значит, что «амбар» комбайна полон и его нужно опорожнить. Подходит автомашина, забирает золотое зерно и отвозит его в колхозное хранилище.

После одной из таких погрузок Сэто и Артуш подошли к бригадиру Овсепу.

— Позволь мне и Артушу, — сказал Сэто, — пойти в село, нас вызывает секретарь комсомола.

— Какой секретарь? — нахмурился Овсеп.

— Секретарь нашей организации, комсомольской, — Камо.

Лицо Овсепа прояснилось:

— Камо? Ну, идите, раз Камо зовет — он без дела от работы не оторвет. Что-нибудь важное...

На террасе у Камо собрались юные натуралисты села Личк. Когда к ним присоединились Сэто и Артуш, Камо сказал:

— Ну, теперь все в сборе, мй только вас и ждали. Нам сегодня придется решить важный вопрос: почему умолк водяной озера Гилли.

— А ведь и в самом деле, — удивился Артуш, — его что-то совсем не слышно...

— Да разве он, боясь нас, подаст голос? — похвастался Грикор.

— Нам сейчас не до шуток, — остановил его Камо. — Мы, юные натуралисты села Личк, должны сегодня раскрыть тайну озера Гилли и положить конец всяким вздорным «чудесам», так.же как и тайне «Врат ада», которую мы раскрыли... Мы разделимся на два отряда. Один из них пойдет на Черные скалы, другой — на озеро Гилли.

— Не орет? Ну что ж, тем лучше, что не орет. Чего же нам беспокоиться теперь? — удивился Сэто.

— Как это «тем лучше»? — притворно возмутился Грикор. — Люди со дня рождения слушали его приятный голос, а он, видите ли, вдруг замолчал... Все привыкли, сжились... Всем теперь чего-то не хватает без него...

— Должны ли мы выяснить, чем был вызван этот рев? Как вы думаете? — спросил Армен.

Ребята зашумели:

— А как мы это выясним?

— Это тайна нашего ученого, он не желает нам ее доверить, — сказал Камо.

— Нет, пока я не узнаю, как ты хочешь выяснить тайну озера, я никуда не пойду, — отозвалась Асмик и обиженно отошла на другой конец террасы. — Всё какие-то тайны, загадки... Этот Армен всегда держит нас в тревоге!

Армен улыбнулся.

— Почему моя тайна? Разве не Арам Михайлович дал нам ключ к решению вопроса? — краснея, как обычно, сказал он. — И не ясно разве все? Скажите, кто из вас слышал, как орет водяной, с того дня, как мы выпустили из пещеры воду?

— Никто...

— Я многих спрашивал — никто не слышал... Неужели не понятно, что есть какая-то связь между водой, которая была заключена в Черных скалах, и водяным озера Гилли?

Асмик обернулась:

— А, поняла, поняла... Какая же я глупая!.. Идем скорее, идем!..

— Поняла, да не совсем. Связь есть, но почему же он, этот водяной, орал, никто из нас не знает. Вот то, что мы хотим узнать, — сказал Армен.

— Сэто, нашему ученому нужны два мешка соломы, самой мелкой. Пойди возьми два мешка и набери соломы у колхозных молотилок, — командовал Камо. — Только не забудь — самой мелкой... А ты, Грикор, ступай попроси бригадира Овсепа дать нам одного осла. Мешки с соломой, кирки, ломы погрузите на осла и возьмите его с собой — вы с Арменом пойдете на Черные скалы. Все, чтo Армен ни прикажет, выполнять беспрекословно!.. Я, Асмик и дедушка Асатур пойдем на озеро... Да, возьмите с собой Артуша, он сильный и смелый парень, пригодится.

Так Камо распределил обязанности каждого. Вскоре оба отряда были готовы к походу.

— Мы о самом важном не договорились, — сказал Армен. — Камо, когда ты должен быть на озере?

— Как по-твоему, когда мне надо быть?

— Когда? Погоди, подсчитаю. Мы доберемся до Черных скал к часу. В два часа будем в пещере. Дела там у нас на полчаса... Сколько будет километров от Черных скал до Гилли?

— Около пяти.

— Около пяти? Ну, если принять во внимание наклон горы, надо дать воде тоже минут тридцать. Значит, ровно в три тебе нужно быть с фотоаппаратом на том самом месте, где мы тогда сделали снимок с водяного. Станешь там же, палец — на спуске затвора. Не упусти, сейчас же щелкни!

— Страшно интересно!.. — сгорая от любопытства, вертелась на месте Асмик. — Идем, чего же вы ждете?

Немного спустя Камо и Асмик вышли из села. По дороге к ним присоединился дед Асатур. Борода у деда была, по обыкновению, заботливо подвернута и уложена за пазуху, на плече висело ружье. Он шел спокойным, размеренным шагом, по-видимому вполне довольный всем, что окружало его. Тревога покинула деда, и лицо его было ясным и мирным, спокойно светились еще полные жизни глаза. Он, казалось, поздоровел, даже помолодел.

— Дедушка, — обратился Камо к старику, — ты заметил, что с тех пор, как водяной перестал орать, и Месроп не орет?

— Глупый человек этот Месроп, — вздохнул дед. — Он у нас, как говорят, ложка дегтя в бочке меда... Все кругом поумнели, а у него башка все такой же темной осталась. Тайком в старую часовню ходит... Скажи, дурной, какая сила у этого сухого камня? Мой кум Мукел, блаженной памяти, хорошим каменщиком был. Он смеялся над нами, говорил: «Крест на камне в этой часовне я вырезал, а вы ходите да прикладываетесь к этому кресту, целуете, святым называете...» Да, темные, темные мы были люди...

Дед немного помолчал, сделал две-три затяжки из своей трубки, затем продолжал:

— Месроп умолк потому, что его заставили замолчать. Такой фрукт сам не замолчит... В те дни, когда вы воду из пещеры выпускали, Баграт так его к стене прижал, так отделал... Еще немного — в куски бы разорвал! Знаешь ведь ты, какой Баграт горячий. «Ты, говорит, собачий сын, колхозный работник или дьякон? Ты своим провокациям положи конец, а не то я тебя в такой пресс зажму, что разом тебя выровняет... Ни одного кривого местечка не останется...»

Асмик представила себе бедного дьякона Месропа зажатым в пресс и фыркнула: костлявые руки и ноги торчат из-под досок, извиваются, как клешни у рака...

— Смеешься? А что ты думаешь, Баграт не сделает? Сделает! Боевой человек, дисциплину любит, всех подтянул. Погляди, какой колхоз устроил — на диво!.. Да, Камо-джан, ты говоришь: ребята в Черных скалах воду остановят? Зачем?

— Это уж тайна Армена. Опять тайна!

Они подошли к берегу уже знакомой нам самой короткой реки в мире.

— Река будто помелела. Что скажешь, Камо?

Камо улыбнулся. На верхней губе его дрогнули заметно выросшие черные усики.

— А как же иначе, дедушка? У нас небось август месяц?

— Что ж, что август? Эта река в самые засушливые годы никогда так не спадала даже в августе, — настаивал дед.

Камо по-прежнему загадочно улыбался. Любопытство сжигало Асмик.

— И ты, и ты научился у Армена из всего тайну делать! Ну, говори же, в чем дело? — нетерпеливо требовала она.

— Что ж мне говорить, не ясно ли и так?.. Когда мы выпустили керосин в озеро на вершине Дали-дага, не дошел ли он до Гилли?

— Хорошо, дошел.

— Если мы сделаем это теперь, то керосин попадет уже не в Гилли, а в пруд, где полощутся твои гусята.

— Как это, парень? — удивился дед.

— Вот непонятливый народ! Ясно же. Керосин попадает в водный поток, вытекающий из «Врат ада», оттуда в канал, а из канала — на наши поля, в сельский ручей, в пруд...

— Ох, и дел же вы наделали, Камо-джан! — восхитился старик, наконец уразумев, что произошло. — Уж на что умный человек был покойник Каро, и то не разобрался бы...

— И кум твой Мукел тоже бы ни за что не разобрался, — засмеялся Камо.

Заливисто засмеялась и Асмик. Ее очень забавлял этот «кум Мукел» с его неоспоримым для деда Асатура авторитетом. Кум Мукел был тем бездонным источником, из которого старый охотник постоянно черпал примеры житейской мудрости

На берегу они нашли рыбачью лодку и, сдвинув ее в воду, поплыли по бесконечным протокам и бассейнам озера к памятному качающемуся островку.

— Помнишь, сколько яиц мы собрали на этом острове полтора года назад! — сказала Асмик Камо.

— Помню, конечно, — кивнул головой Камо. — Только не сорвался ли он со своего «якоря» и не стал ли из качающегося плавучим, этот наш островок?.. Как много уток, дедушка, но они почему-то не летают. Дай-ка ружье, — протянул он руку, — я их сейчас пугну... Странно, почему они не летают? Птенцы, что ли, неоперившиеся?

Обилие уток пробудило в Камо охотничьи инстинкты, А Чамбар, высунув красный язык, визжал и нетерпеливо рвался из лодки.

— Удивительное дело — на воде ни одной утки, все в камышах! Должно быть, утята, — предположила Асмик.

— Дай мне ружье, — еще раз попросил Камо.

Но дед не дал ружья.

— Нельзя, — сказал он. — Это не птенцы, а отцы и матери. Они сейчас линяют, меняют перья, а без пера они летать не могут. Таких стрелять нельзя, жалко... И погляди, как все умно устроила природа. Птицы-матери только тогда перо меняют, когда птенцы подрастут и сами начнут себе хлеб добывать. Мать тогда свободна — забот не стало, может и о себе подумать...

Но вот они добрались до качающегося островка. Дед и Асмик высадились, а Камо поплыл дальше. Чамбар остался с ним в лодке.

Расстанемся ненадолго с Камо и поглядим, чем занят другой отряд наших юных натуралистов, ушедший на Черные скалы.

Добравшись до зубчатой вершины, ребята подвязали себе на плечи мешки с соломой, сняли башмаки, чулки, выше колен подвернули брюки и по веревочной лестнице спустились в пещеру — прямо в вытекавшую из нее воду.

Первое ощущение было похоже на ожог. По спине пробежала дрожь, тело покрылось пупырышками — такой холодной была эта вода, рожденная тающим снегом горных вершин. Но это не смутило ребят, и они отважно двинулись вперед, освещая путь слабым пучком света электрического фонаря.

Бурный поток воды сбивал их с ног. Степы пещеры были мокры и скользки и представляли ненадежную опору. Однако ребята преодолели все препятствия. Не остановила их и мощная масса воды, несшаяся из прохода в глубине пещеры. Первым вошел в это отверстие Сэто, за ним последовали Армен и Грикор с Артушем. Мокрые с ног до головы, они наконец попали во вторую пещеру и, найдя здесь сухой клочок земли, остановились, чтобы передохнуть.

— Умно мы сделали, Армен, — заметил Грикор, — что расширили этот проход. Иначе мы остались бы здесь в плену. Ты, как ученый, видишь будущее…

— Вы расширили? — спросил Артуш. — Значит, вы с самого начала знали, что добудете воду и она вот через это самое отверстие и пойдет?

— Да, по многим признакам мы давно пришли к этому твердому убеждению, — серьезно, тоном настоящего ученого ответил Армен.

— Ну, только я не из тех, кто в плену остается! — продолжал свое Грикор. — Я бы воткнулся в эту дыру и закупорил ее. Вода наполнила бы пещеру и выбросила меня силком... как шампанское — пробку.

— План гениальный, но немного запоздал, — тем же серьезным тоном отозвался Армен.

А Сэто сказал смеясь:

— Вылетел бы вместе с водой — и головой в пропасть!

— Ого, прыжок был бы замечательный, да еще без парашюта... Ну, начнем, уже время. Не то Камо заждется нас, со скуки на что-нибудь заглядится — опять по шею уйдет в болото.

Они подошли к устью потока. Вода, стекавшая из горного озера, с вершин Дали-дага, со страшной силой ударялась о стены бассейна, образованного взрывами аммонала и динамита, бешено кружилась, бурлила, взбивая пену, и, вырвавшись на поверхность, стремительно неслась к выходу из пещеры.

Такой грохот стоял в этом темном подземном мире, такие таинственные шумы раздавались во всех углах пещеры, что ребятами овладел необъяснимый страх. То ли водоворот этот страшный их поглотит, то ли, не выдержав ужасных сотрясений, рассыплются скалы и погребут их под собой...

Положив на землю мешки с соломой, ребята сидели на них и при тусклом свете электрических фонариков смотрели на бешено бурлящую воду.

— Ну, что же мы должны делать в этом аду? — не без страха спросил Сэто.

Армен встал, подошел к бассейну и, осветив фонариком одну из его стенок, сказал:

— Видите это заделанное отверстие? Раньше вода уходила в него, уходила в глубины горы. После того как Камо в последний раз взорвал здесь скалу, вода изменила течение и пошла так, как теперь. Потом из колхоза пришли мастера и заделали эту дыру цементом. Сейчас мы должны опять ее открыть и снова направить воду по ее прежнему пути.

— Осушить канал?! Лишить село воды?.. Да что ты!.. Что скажут о нас? За кого примут?

— Обо всем этом мы уже договорились с товарищем Багратом. Сейчас вода колхозу не нужна. Сегодня обойдутся, а завтра дыра снова будет заделана.

— Да, но отверстие это выше уровня воды. Она не пойдет в него больше, — сказал Артуш.

— Ну, это пустое дело. Мы заложим камнями выход из бассейна, вода в нем поднимется и начнет поступать в прежний сток, снова пройдет под горой и вольется в Гилли, а там ее будет ожидать Камо с аппаратом в руках, — наконец открыл товарищам тайну их похода на Черные скалы Армен.

— А если вода пойдет не в Гилли, а совсем в другую сторону? — спросил Сэто.

— Может случиться... Но именно затем, чтобы узнать это, мы и должны проделать свой опыт. Потому-то Камо и дежурит на озере, ожидает нашей посылки... известий от нас. Попробуем... Ну, Грикор, возьми лом. А мы будем камни носить, укладывать.

Грикор со сноровкой опытного мастера несколькими ударами лома выбил цементную пробку, закрывавшую прежний сток. Открылась глубокая черная расщелина.

— Значит, если я упаду в эту дыру, то выплыву в Гилли? — опять не удержался от шутки Грикор.

— Попробуй, тогда увидим.

— Вот будет история! — сказал Артуш. — Стоит Камо с фотоаппаратом, ждет. И вдруг — ужасный рев, вода столбом, а в столбе Грикор... Камо умрет со страху...

— Ой, нет, не надо, я не хочу этого! — всполошился Грикор. — Не брошусь, не брошусь... Я лучше шапку свою пошлю Камо. — И он кинул в расщелину свою старую шапку. — Вот удивится-то Камо!

— Сэто, тащи мешки! — крикнул Армен.

Ребята высыпали солому в расщелину, а затем крепко заложили камнями выемку в бассейне, из которой выливалась и поступала в пещеру вода.

Бассейн быстро наполнился водой доверху, и, дойдя до расщелины, вода, грозно бушуя, с ревом и свистом устремилась в свое прежнее, подземное, неведомо куда ведущее русло.

Под бешеным напором воды задрожала, затряслась скала. В ее недосягаемых глубинах что-то стонало, плакало, ухало... От этих звуков мурашки поползли по спинам ребят.

— Ну, чем не ад?.. Недаром наши предки думали, что он не только существует, но и помещается под этими скалами, — сказал Армен.

Минут через пятнадцать ребята разбросали камни, сложенные ими в выемке бассейна. Уровень воды в бассейне понизился, она перестала вливаться в расщелину и снова, клокоча и звеня, ринулась в пещеру, а из нее бурным серебряным каскадом низверглась в ущелье, в русло колхозного канала.

— Ну, идем, мы свою задачу выполнили. Идем! — повторил Армен.

Вскоре, мокрые, грязные, но довольные, ребята вышли из темной пещеры, и в глаза им ударил ослепительный свет радостного августовского полдня.

Последний рев

Выскочив из лодки, Камо стоял на груде поваленного камыша и любовался новыми, пестрыми одеждами озера Гилли.

Зелеными и оранжевыми огнями пламенели в лучах солнца берега озера и покрывавшие его камышовые островки.

На озере царила тишина.

Казалось, его покинуло все пернатое население, обычно такое обильное.

Не крякали утки, не было слышно гогота гусей.

Уровень воды в озере сильно понизился. Трудно было сказать, что повлияло на это — то ли зной засушливого лета, то ли прекратился доступ .воды из бассейна, скрытого в Черных скалах.

Во всяком случае, камыши поредели, на островке стало суше, и Камо без особого труда добрался до того места, где в прошлый раз он едва не пошел ко дну.

Рядом с ним стоял Чамбар.

Навострив короткие уши, палкой вытянув хвост, пес внимательно осматривался вокруг, следуя направлению взгляда мальчика.

В глазах Чамбара отражалось явное недоумение. Из-за чего, казалось, нужно стоять здесь в таком бездействии! Это было вне его собачьего разумения...

Красота сверкающей в лучах солнца водной глади и отраженной в ней стены камышей могла быть понятна только человеческому существу.

Камо посмотрел на часы: было без малого три.

Вынув из футляра фотоаппарат, Камо проверил работу затвора, подвинул до предела рычажок, регулирующий скорость, направил объектив на середину бассейна и замер в неподвижной позе.

Ему казалось, что в таком положении он простоял очень долго. Может быть, причина тому — испытываемое им нетерпение.

Вода в озере была спокойна. Только |ветерок налетал иногда и покрывал ее легкой рябью.

В тот раз, весной, озеро волновалось, вздувалось и лопались большие пузыри, вода расходилась кругами и бежала к берегам. А сейчас — никакого признака «водяного»... Зеркало воды — ровное и светлое. В нем только отражаются камыши да нет-нет промелькнет тень ястреба, кружащего над озером в поисках добычи.

Все вокруг было таким мирным, такая царила тишина, что у Камо даже зазвенело в ушах...

Горячее августовское солнце накалило желтеющие тростники.

Их палящее дыхание обжигало, и лицо у Камо покраснело и пылало.

Напряженность положения томила его, но он стоял, не двигаясь, и ждал.

Наконец терпение Камо было вознаграждено. Озеро заволновалось, закипело. По его зеркальной глади пошли большие пузыри и, лопаясь, кругами побежали к берегам. Затем внезапно вода в центре озера вздулась, поднялась широким невысоким грибом, и воздух огласился страшным: «бо-олт... болт... бо-олт!..»

Озеро дрогнуло, вздыбилось, пошло волнами...

Чамбар рванулся и неистово залаял, вызывая непонятного врага на бой.

На лице Камо играла победная улыбка.

«Ладно, — казалось, говорил он, — больше не удивишь и не испугаешь — знаем мы, что ты такое!..»

«Водяной» вынес с собой из глубины озера и рассеял по его поверхности массу мелко искрошенной соломы.

Камо смотрел на солому и улыбался. Вот откуда идет эта вода! Вот чем объясняется этот жуткий рев!

Вдруг он заметил в воде что-то черное.

«Что это, ежик или мертвая лысуха?»

Круги воды, медленно уходя к берегу, все ближе и ближе подвигали к нему этот таинственный предмет.

— Да ведь это чья-то шапка! — воскликнул он. — Как попала она сюда?

Выломав камышину, Камо подцепил ею шапку и вытянул на берег.

Чамбар, взволновавшись, бросился к шапке, вырвал ее из рук Kaio и тщательно обнюхал. Потом, подняв на мальчика свои умные глаза, он посмотрел на него так выразительно, точно хотел сказать что-то очень важное.

— Да ведь" это шапка Грикора! — сказал Камо. — Чамбарушка, родной, что с нашим Грикором?..

Шапка испортила радужное настроение Камо и навела его на мрачные мысли.

В задумчивости вернулся он к лодке и поплыл к острову, на котором оставил Асмик и деда.

— Ну-ну, что там было? — набросилась на Камо Асмик. — Что ты видел?

— Когда раздался рев, из озера поднялся столб воды, — сказал Камо. — Но, дедушка, все это пустяки. Важно вот что: как только столб опал, озеро покрылось соломой. А солому, как тебе известно, ребята наши вместе с водой послали нам с Черных скал.

— Вот так штука! Значит, столб, что поднимается со дна озера, — это вода? Та, что в Черных скалах течет? — изумился дед.

— Ну да, с Черных скал... Вернее, с Дали-дага, из того горного озера.

— А как же водяной?

— Дедушка, ты, кажется, все понял! Какой же водяной!

— А кто же орет?

— Лучше мы об этом у Арама Михайловича и Армена спросим, они толково объяснят, чем рев вызывается.

— Конечно, они объяснят. Но почему же вода не ревет, вытекая из родника? — наивно спросила Асмик.

Дед в раздумье поглаживал бороду. Все его старые верования разбивались одно за другим, а новое с трудом умещалось в голове.

— Девочка правду говорит. Чего ради вода, бьющая из родника, будет, как вишап, реветь! Тут что-то другое... — с недоверием покачал он головой,

— А почему ты, Камо, такой мрачный? Сделал большое открытие — и не радуешься, — спросила Асмик, тревожно поглядывая на мальчика.

— Знаешь что?.. Я шапку Грикора подобрал в озере. Нехорошо это... — Камо поднял со дна лодки и показал Асмик мокрую шапку Грикора. — Ее выбросило вместе с водой и соломой со дна озера. Боюсь, не случилось ли что с Грикором!

— Грикор упал в подземный поток?.. — перепугалась Асмик. — Едем, едем скорее! Чего мы ждем! — И девочка стремительно бросилась к лодке.

Они гребли что было сил, досадуя на замедлявшие движение лодки водоросли.

Вот наконец и самая короткая в мире река и домик рыбаков на берегу. Камо и Асмик выскочили из-лодки и помчались в село.

Их догонял Чамбар. А дед отстал. Где уж ему гоняться за молодыми!..

На дорожке среди жнивья, не доходя до села, их встретили Сэто, Артуш и Армен.

Вид у них был озабоченный.

— А Грикор?.. — бросилась к мальчикам Асмик.

— Брось, не мучай девочку! — обернулся назад Сэто. Из-за снопов, стоявших в поле, недалеко от дороги, показался чуб Грикора.

Асмик подбежала к Грикору и повисла у него на шее. Вслед за нею и Камо крепко обнял и горячо поцеловал товарища.

— Ты жив, Грикор, жив? — спрашивал он, осматривая его со всех сторон.

Ребята с недоумением смотрели на эту необыкновенную сцену.

— А почему я должен умереть? — удивился Грикор, но, увидев свою мокрую шапку, догадался. — Будь покойна, моя родненькая, Грикор не из тех, кто умирает понапрасну, — сказал он, нежно гладя голову Асмик. — Дурак я, что ли, чтобы, покинув этот светлый мир, землей покрыться черной!

Вытирая слезы, полусердясь, полусмеясь, Асмик теребила его за волосы.

— Больно! — визжал Грикор, счастливо улыбаясь. — Благодарю тебя, господи! — балагурил он, подняв к небу смеющиеся глаза. — Значит, и по мне есть кому плакать... Ну что, Камо, выплыла солома в озере?.. Мы слышали, как этот черт орал.

— Рев мы услышали ровно через тридцать восемь минут после того, как спустили воду, — сказал Армен. — В это время мы уже подходили к селу.

— Мать твоя небось снова такой шум подняла, как услышала этого водяного? — смеясь, спросил Камо у Сэто.

— Как же, конечно, подняла, — ответил за него Грикор. — Тотчас же полезла на крышу и давай руками размахивать, бить себя по коленям и на помощь звать...

— А вы?

— Посмеялись, конечно. Объяснили колхозникам, что это мы воду в озеро спускали, оттого и рев, — сказал Артуш.

— Ну, ученый брат, объясни-ка нам теперь, как по-твоему, что этот рев вызывало? — обратился Камо к Армену. — Против твоих глубоко научных выводов есть серьезные возражения. Одно, — показал он на догонявшего их деда Асатура, — исходит от этого почтенного старца, а другое, — повернулся он к Асмик, — от управляющей птицеводческой фермой. Эти возражения — они, говоря между нами, очень близки друг к другу — сводятся к следующему: почему бьющая вверх вода должна реветь, как вишап, если это не вишап? Почему вода, текущая из родников, не вопит «бо-олт, болт, бо-олт»?

Армен засмеялся. Товарищи окружили его, ожидая объяснений.

Вопрос о том, почему бьющая вверх вода должна реветь, как вишап, интересовал всех ничуть не меньше, чем деда.

— Вода, которую вы видели, — начал Армен серьезным, убедительным тоном, — не обычный родник или ручей. Это настоящая река, падающая к тому же с громадной высоты, а значит, и с огромной силой. Устремляясь в расщелину в пещере Черных скал, водный поток захватывает с собой и массы воздуха и доносит их до озера Гилли. Там, в озере, он со страшной силой выбрасывает этот воздух из воды. Вот почему и поднимается вода столбом. Это воздух подбрасывает ее вверх, воздух образует гигантские пузыри. Пузыри лопаются, и вот тогда-то и раздается это ужасное «бо-олт, болт, бо-олт».

— Ох, ребята, до чего же это просто! — воскликнула Асмик. — Наконец-то это дошло до меня! Ведь и в самом деле лопаются пузыри, воздух вырывается и... ревет.

— Дедушка, что ты можешь возразить? — обратился к старику Камо.

— Что мне сказать? Вы во всем выходите правыми... Мои возражения и копейки не стоят, — смущенно ответил старик. — Вижу одно: нет никакого вишапа, никакого белого буйвола...

— То-то, дедушка, не верь куму Мукелу! — засмеялся Камо. — Ну, ставлю на голосование: кто за то, чтобы принять объяснения Армена? Поднимите руки.

Руки подняли все, даже старый охотник.

— Единогласно... Итак, тайны Черных скал и озера Гилли разгаданы, — объявил Камо.

— Водяной ревел сегодня в последний раз, — сказал Армен.

И в самом деле, с этого дня «водяной», в течение многих веков пугавший село Личк, больше уже не ревел.

Встреча с героями нашей повести

Когда наступает весна, огромные стаи дупелей, покидая жаркий юг, летят на север, где лето прохладнее и мягче.

На своем пути на север они останавливаются, как на придорожной станции, на богатых кормом болотах озера Гилли.

Летят эти птицы только ночью. Но, перелетев через высокий горный хребет, подступающий к озеру с юга, они и темной ночью без труда находят место для посадки — таким оглушительным концертом встречают гостей тысячи лягушек, населяющих болота.

В дни прилета дупелей я всегда прихожу на охоту [Охота на дупелей в годы, когда писалась повесть, в Армении весной разрешалась] в эти давно знакомые мне места.

В этом году я нашел здесь много нового.

Экскаваторы углубили русло реки, и воды Гилли бурно неслись в Севан.

Озеро осело, и болот, примыкавших раньше к его берегам, не стало. Их место заняли пышные зеленые поляны, где пасутся стада породистых коров колхоза села Личк.

Гилли становится хранилищем неисчерпаемых запасов торфа... Уже работали торфорезы, и грузовики возили торф безлесным и лишенным топлива колхозам сел, окружающих Севан.

На лужайке, за которой начинались заросли камыша, стоял пес со свернутым в крендель и закинутым на спину хвостом. Он с удивлением смотрел на мою охотничью собаку — небольшую, тонкую, с гладкой шерстью — и, казалось, думал: из их ли собачьего рода это диковинное животное?.. А моя собака, приняв наступательный вид, угрожающе рычала.

В это время, размахивая в воздухе длинной дубинкой, к нам подбежал молодой парень.

— Чего ты удивляешься, Чамбар? — сказал он. — Городская собачка, не видишь, что ли? Одно знает — перепелок гонять...

Заметив меня, парень смутился и придержал Чамбара за ошейник.

У него было приятное смуглое лицо, веселые, искрящиеся смехом глаза.

— Ты что тут делаешь?

— Я?.. Я не один, я с Чамбаром. Мы пришли полюбоваться на колхозных телят села Личк, — ответил он и показал на изумрудные луга на берегу Севана, где паслось стадо красивых, породистых телят.

— Ну, а вы с Чамбаром охотиться умеете?

— Мы?.. А как же! Мы входим в охотничьи кадры деда Асатура, нашего старого охотника. Что же касается Чамбара, то с ним у меня договор подписан: как поймает зайца — мясо мне, брюшко и косточки — ему... — балагурил паренек.

— Охотник Асатур?.. О нем я что-то слышал. Это не тот, что клад нашел?

— Он самый... Как высыпал он из мешка золотые монеты да кольца, я так и сел — голова кругом пошла...

Я засмеялся. Видно было, что этот парень без шутки говорить не умеет.

— Ну, а где же можно увидеть вашего деда Асатура? — спросил я. — Небось охотится сейчас?

— Охотится?.. Станет он пулю тратить на такое добро! — Парень с пренебрежением показал на висевших на моем поясе бекасов и дупелей. — Вон он, рыбачит. Форелей ловит, полненьких, жирненьких... И без собачьей помощи, — добавил он, не без презрения поглядев на мою собаку.

Я подошел к реке.

На берегу, размахивая руками, суетился старичок с длинной, по колени, белой бородой.

— Камо, парень, нашел время для уроков! — кричал он тревожно. — Рыба-то, рыба уходит... Иди-ка скорее, перехватим ее на пути...

На зеленой траве, невдалеке от реки, уткнувшись в книги, лежали несколько ребят.

Один из них, парень атлетического сложения, услышав окрик деда, поднялся и пошел к нему.

За ним последовал товарищ.

Мальчики быстро разделись и, взяв у деда конец невода, поплыли с ним на другой берег реки. Здесь они прикрепили невод к колышку, вбитому в берег.

— Ну, теперь рыба наша, — успокоился старик, увидев, как ушли в воду грузила и натянулась сеть, от берега до берега перерезав реку. — Молодцы, ребята! Камо-джан, Сэтоджан, вы теперь свободны. Берите свои книжки. Когда рыба наловится, я вас опять кликну.

Увидев меня, дед прикрьигладонью глаза и вгляделся.

— Здравствуй, отец! — сказал я. — Это ты — охотник Асатур?

— Я, а кто еще может быть!

Старик искоса взглянул на мое ружье и собаку и, как бы возобновляя давно начатый нами разговор, продолжал:

— А рыба-то в этом году валом валит!..

Мы разговорились — у охотников сразу находится общий язык. Но дед сейчас был поглощен рыбой.

Он то и дело поглядывал на реку — не сорвался ли, часом, невод.

Потом он подвел меня к группе сидевшей на траве молодежи.

Все встали и вежливо со мной поздоровались.

— Это мои львята, — улыбаясь, представил мне ребят дед. — Ты, должно быть, в газетах о них читал. Наша гордость... наши молодые нату... нару... Как это вы, Камо, называетесь, по Дарвину вашему?

Ребята засмеялись.

— Юные натуралисты, — подсказал Камо.

— Вот-вот, и я так говорю... Эта вот славная девочка, Асмик, научила нас собирать яйца диких птиц. Она же в селе и ферму птичью устроила... А это наш ученый, Армен, — показал дед на худощавого, с тонкими чертами лица, большим лбом и красивыми черными глазами юношу. — А вот этот — Артуш. Он наш блудный сын. Все бегал от нас, злился, а теперь с нами, добрый мальчик...

Ребята улыбались, прислушиваясь к характеристикам, которые давал им дед.

— А обо мне что скажешь, дедушка? — спросил мальчик с дугообразными бровями. Он только что вместе с Камо устанавливал невод, и с его мокрого чуба еще стекала вода.

— Про тебя? — засмеялся дед. — Разбойничьи глаза у тебя, вот что я про тебя скажу. А парень ты ничего, тоже хороший. Он, — пояснил мне старик, — в прошлом году отстал от товарищей, не учился. А теперь догнал их и вместе с ними оканчивает школу. Но он вроде охотника Асатура — все мысли у него в горах. Только охотник Асатур за вкусной дичью ходит, а он — за камнями. Шахты строить собирается... А это наш шутник Грикор, он тоже готовится к экзаменам. Кто с ним живет, не состарится. Смех целый день!.. А сегодня у нас особый день. Грикор вернулся из Еревана и уже не хромает, как прежде. Он долго не соглашался на операцию, а как узнал, что юные натуралисты — и он с ними — должны в Москву ехать, сразу решился. Вот ему ногу и выправили. Ишь, каким молодцом ходит!

Я уселся на траву и разговорился с ребятами. Больше всех меня заинтересовал Сэто, мальчик с очень своеобразным характером. Ум и мысли его и на самом деле были в горах. Удивительные крайности наблюдались в его школьных успехах.

У него нет, как рассказали мне его товарищи, ни одной тройки или четверки — только двойки и пятерки. Пятерки он получил по геологии, краеведению, географии, естествознанию. Этим предметам отдает все внимание, остальные его не интересуют.

Однако страх, что его не примут в Горный институт в Ереване, заставляет Сэто заниматься. Армен, по крайней мере, выразил уверенность, что Сэто экзамены сдаст и по нелюбимым предметам.

Хорошо учится теперь и Асмик.

Она стала внимательной, сосредоточенной. Не то что в прошлом году, когда то и дело происходили «катастрофы» на птицеводческой ферме. Тогда она нередко бросала книги в угол и плакала.

«Мам, я ничего не понимаю, я не могу заставить себя думать о том, что говорится в книге!» — горько жаловалась она матери.

Такие минуты бывали и у Камо. Случалось, что он, сидя в классе, совершенно не ощущал присутствия товарищей, учителя — так были заняты его мысли тайнами Дали-дага и озера Гилли.

Только Армен успевал повсюду: и разгадкой тайн природы интересоваться, и оставаться первым учеником в классе.

— Прошли через все это мои львята, прошли... — говорил дед Асатур. — Хороший был у них учитель — научил их уму-разуму. Вот они и вишапа победили, и гнездо сатаны в Черных скалах разорили, а селу хлеб, хлеб дали!.. Знаешь ты, что такое вода для нашей страны? Для нас вода — это бог. Недаром когда-то люди воде поклонялись, жертвы приносили. Вода и солнце всему жизнь дают... Знаешь, какое изобилие во всем дала нашему селу вода Черных скал!.. Пусть жизнь этих ребят журчит так же сладко, как вода, пусть течет так же, как вода, долго!..

Дед беседовал с нами спокойно, неторопливо покуривая свою трубку, но все внимание его было занято рекой, и ни одно движение, возникавшее на ней, не ускользало от его наметанного взгляда. Вдруг он вскочил с места.

— Эй, ребята, рыба в сети, вставайте скорее!.. — воскликнул он и, на ходу запихивая свою длинную бороду в складки архалука, побежал к реке.

Вслед за дедом, сбросив с себя одежду, кинулись к реке и ребята.

На лужайке осталась только Асмик.

Соединенными усилиями тяжелый невод был извлечен на берег, и вскоре на зеленой траве, в свете яркого утреннего солнца, трепетали и бились серебристые, с красными пятнышками на боках, большие красивые рыбы. Это были знаменитые севанские форели.

Вокруг рыб вытанцовывал Грикор.

— Ох, ох, ох!.. — восклицал он. — Костер нужен!

— Да, — сказал дед, обращаясь ко мне так, словно продолжал прерванную беседу, — так вот я говорю: чтобы узнать, что такое севанская форель, надо тут же, на берегу, ее и сварить... и непременно в той же воде, в которой она жила. Только тогда ты и узнаешь вкус этой рыбы. А как сваришь, надо вывалить рыбу из котелка прямо на траву. Вода стечет, а рыба останется.

Так и сделали.

Развели костер, рыбу сварили и, когда она была готова, поставили котелок на траву и перевернули его. Вода стекла, рыба осталась, с травы мы ее и ели. Такой форели мне еще никогда не приходилось есть.

С дедом Асатуром и молодежью мы пошли поглядеть на водопад Черных скал.

Из черной пасти былых «Врат ада», взбивая серебряную кружевную пену, вырывался и падал в ущелье могучий поток. От его грохота и гула у нас под ногами дрожала земля.

Что же, разве не чудо этот бурный поток, эта многоцветная радуга среди темных утесов!..

Не чудо ли этот канал, вода!..

В нескольких шагах от водопада все еще виден старый, разбитый молнией дуб.

Но и он ожил и помолодел. Из его расколотого ствола проросли новые, молодые, сильные ветви, покрылись пышной листвой и рвутся вверх, к солнцу.

«Вот и еще «старый дуб» и окружающие его «молодые побеги», — подумал я, глядя на старого охотника и теснящуюся около него молодежь.

А они стояли на обломке скалы, устремив взоры на бирюзовые воды Севана.

В прекрасном настроении я вернулся в город.

Ягдташ мой был набит дичью, и так много чудесных впечатлений оставила во мне эта встреча с дедом Асатуром и его «львятами»!

Эпилог

В одной из выходящих в Ереване республиканских газет в дни, о которых ведется наш рассказ, была напечатана заметка, под заглавием «Важная находка». В заметке этой сообщалось, что юные натуралисты села Личк нашли очень ценный клад, который и передали полностью государству.

Не прошло и нескольких дней после появления этой заметки, как в селе распространился слух, что Министерство финансов решило выдать старому охотнику деду Асатуру и юным натуралистам проценты, причитающиеся им по закону за находку.

Когда ребята получили свою долю, значительность суммы привела их в смущение.

— Знаете что? — сказал Камо. — Давайте уделим большую часть денег на постройку птичника. Да не простого, а по последнему слову науки.

Предложение было принято с радостью.

Позвали в правление колхоза и старого охотника. Здесь он увидел на столе целую гору денег.

Встретил старика сам председатель колхоза Баграт.

— Дедушка Асатур, — сказал он, пожимая деду руку, — поздравляю! Правительство прислало тебе вознаграждение за найденный клад. Это тебе полагается по закону.

Дед Асатур, увидев деньги, совершенно растерялся.

— Ого!.. — поразился старик. — Что ж так много? — Он погладил бороду, посмотрел смущенно на председателя и отрицательно покачал головой: — Нет, брат, не надо... Снова сна лишусь. Снова из ума выживу. Нет, не хочу... — Дед Асатур помолчал немного, подумал и сказал: — Пожалуй, знаешь что: решим это дело по нашему, охотничьему обычаю. Я ведь, брат, за всю жизнь свою, сколько бы ни стрелял, себе только на шашлык оставлял, остальное соседям раздавал. Это дедовский охотничий закон. Ну и что ж? Прикажешь мне теперь этот закон забыть, нарушить? Нет, охотник Асатур не из таковских. И это, брат, моя охота, а это — моя в ней доля... — Дед протянул руку и взял со стола одну пачку денег. — Это мой «шашлык», а остальное раздели среди колхозников, школе дай, детскому саду... Сам знаешь, кому лучше, — добавил старик и вышел.

Баграт открыл было рот, чтобы что-то сказать, но деда уже и след простыл.

Он шел по сельской улице, довольный и радостный, и так легко было ему, словно непосильный груз с плеч сбросил.

Была мягкая, солнечная осень.

С полей прилетали и, гогоча, крякая, посвистывая, рассаживались по своим местам питомцы птицеводческой фермы: гуси, утки, чирки.

«Заведующая фермой» Асмик с помощью своего «заместителя» Сэто осматривала птиц, отбирала лучшие экземпляры гибридов и помещала их в особые, приготовленные для отправки клетки.

На пасеке Грикор вынимал из ульев золотые, полные меда соты и приговаривал:

— Ну и медок!

Армен и Камо принимали соты у Грикора и деловито укладывали их в ящики — видно, тоже в дорогу.

Ребята лихорадочно готовились к отъезду в Москву. Их пригласила к себе в гости Центральная станция юных натуралистов.

Старый охотник курил и говорил задумчиво:

— Так, значит, завтра едете, мои львята?..

На другое утро клетки с птицами и ящики с медом ребята погрузили на грузовик. Самим юным натуралистам председатель Баграт предоставил новую блестящую легковую машину колхоза.

Отъезжающие расцеловались с родными, обняли деда Асатура и сели в автомобиль.

Сонá, поцеловав сына, подошла к деду Асатуру, чмокнула его в руку и сказала растроганно:

— Прости, дядя Асатур! Пусть мои проклятия в сердце твоем не останутся...

Тут, повернувшись, Сонá увидела счетовода Месропа, пренебрежительно махнула на него рукой и вдруг снова раскрыла свой «мешок проклятий»:

— Эта желтая черепаха всему виной... Эта черная душа... Ах, чтобы бог на него чесотку наслал да ногтей лишил — почесаться было б нечем!..

Колхозники весело смеялись.

Машина тронулась с места и помчалась по гладкому берегу Севана, чадя бензином и выпуская клубы дыма. Колхозники махали вслед ей платками и шапками.

— Уехали-таки? Ах вы, львята мои, что же я без вас делать буду? — заохал дед Асатур и вытер папахой набежавшие на глаза слезы...

Из автомобиля, мчавшегося по берегу Севана, доносилась, замирая вдали, радостная песня:

Встало солнце в броне золотой

Над счастливою нашей страной...

Ереван 1949 год.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Человек, который всюду дома

Вступление

Часть первая

Однажды утром на берегу самой короткой реки в мире

Таинственный рев

Девочка в камышах

В сказочном городе

На качающемся острове

Тайное озеро

Подвиг Чамбара

«Водяной»

Увлекательный план

Председатель

Поход за клушками

Живая изгородь

В колхозном сарае

Кто ворует яйца?

Волнения

О чем сообщил Грикор

Тревожный день

Радость

Часть вторая

Севан сегодня и завтра

За диким медом

«Кровь семи братьев»

Тайна медного кувшина

Под утесами Черных скал 99

Страна меняет облик

Как попали люди в пещеры Чапчакара

Поход на Чанчакар

В таинственных пещерах

На «пасеке дэвов»

Камень из перстня полководца Артака

Находка в круглом гроте

Приезд профессора Севяна

Подозрительные бочки

Долг перед природой

По следам дикого зверя

Об одном зверьке, любителе меда

Часть третья

«Небо высохло»

Борьба в сердце старого охотника

О чем рассказал древний кувшин

На загадочной тропе

У «водяного бога»

Доклад о каналах

Легенда о воде

Зеленое пятно

Жизнь вокруг оазиса

Самые красивые обитатели Дали-дага

Несколько слов о Сэто

Примирение

.Награждение

Как Сэто себя выдал

Утраченное доверие

Возвращение Сэто

Тайна Сэто

Ночью на берегу озера

В кратере вулкана

«Кавказ подо мною...»

У горного озера

Несколько научных подсчетов

В водовороте

Подземное путешествие керосина

Где же рыть?

Дождь под водой

Следы веков

Водопад внутри скалы

«Месть сатаэла»

Угрызения совести

Происшествие в пещере

Суд народа

Снова к Черным скалам

Радостные события

Почему умолк «водяной»

Последний рев

Встреча с героями пашей повести

Эпилог

К ЧИТАТЕЛЯМ

Издательство просит отзывы об этой книге присылать по адресу: Москва, А-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Вахтанг Ананян

НА БЕРЕГУ СЕВАНА

Ответственный редактор Р. Д. Кафриэлянц. Художественный редактор Г. Ф. Оодынский.

Технический редактор М. Я. Басс. Корректоры Н. М. Кожемякина И Э. Н. Сизова.

Сдано в набор 24/ХII 1964 г. Подписано к печати 25/II 1965 г. Формат 60X84 1/16. Печ. л. 20. Уcл, печ. л. 18,26. Уч.-изд. л. 17,2+1 вкл.=17,23. Тираж 100 000 экз. ТП 1965 № 386. Цена 62 коп.

Издательство «Детская литература». Москва,

М. Черкасский пер., 1. Фабрика «Детская книга»№ 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета Совета Министров РСФСР по печати

Москва, Сущевский вал, 49. Заказ № 1565.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»

По разделу литературы народов СССР в 1965 году в серии «ШКОЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА» для восьмилетней школы вышли и выйдут следующие книги:

ДЛЯ ВОСЬМИЛЕТНЕЙ ШКОЛЫ

Ишмуратов Р. БУРЕ НАВСТРЕЧУ.

Пьеса видного татарского драматурга посвящена жизни и деятельности Владимира Ильича Ленина, тому периоду, когда он, поступив учиться в Казанский университет, возглавил студенческие демонстрации против произвола царских чиновников и полиции. В пьесе, наряду с образом юного Ленина, выведены образы рабочих-грузчиков, преподавателей университета. Запоминается образ матери Владимира Ильича — Марии Александровны, человека большой души и ума.

Перевод с татарского

Нигмати Р.

ВСТРЕЧА НАД АГИДЕЛЬЮ.

Поэма.

...Эти люди дважды встретились в жизни. Для сироты Мурата встреча «с добрым агаем» оказалась решающей. Ленин! Это он помог сироте найти семью, приобщиться к революционной борьбе. Прошло много лет, и в октябре 1917 года Мурат слушает в Смольном Ленина. Книгу открывает статья Мустая Карима, рассказывающая о жизни и творчестве народного поэта Башкирии Рашита Нигмати (1909—1959).

Перевод с башкирского

/div>

=====================

OCR BPT, 2006